Клуб читателей
Гордон
 

Гришковец: Я не "Шарли". Я боюсь

Драматург, режиссер и писатель Евгений Гришковец в своем дневнике описал собственное отношение к совершенным в Париже терактам и реакции французского общества на них.

Гришковец обвинил европейцев в лицемерии
Гришковец обвинил европейцев в лицемерии
Фото: bimru.ru

Я не "Шарли"!

Год начался плохо. Ужасно! Страшно начался год. Никто из здравомыслящих от него ничего хорошего и не ожидал, но все же было ощущение и надежда, что будет перевернута страница уходящего трудного года, и что новый начнется с чистого листа… Надежда, что утро вечера мудренее.

Не вышло! И кровавые чернила, которыми писались предыдущие годы, просочились сквозь страницы и залили новую.

Я в тяжелом унынии и почти в отчаянии от того, что стряслось во Франции. Я в ужасе от кровопролитных и хладнокровных терактов в Париже, в унынии и почти в отчаянии от того, что было после…

В новостях всего мира про парижские теракты много и раз за разом показывали и показывали лежащего на тротуаре раненого человека, который на беду поворачивается и смотрит на приближающегося к нему террориста с автоматом. Все происходило очень быстро. Лежащий беспомощно поднимает руку, прикрываясь ею от надвигающейся смерти… Звучит выстрел, рука падает, и человек замирает так, что не остается никаких сомнений в том, что произошло. Через мгновение террорист перешагивает через убитого им человека.

Мои дети видели эти кадры. Они затихли от ужаса и простоты того, как выглядит смерть на экране их телевизора, снятая на обычной улице средь бела дня. А дочь с заполненными слезами глазами сказала: "Папа, он руку поднял, прикрываясь… Так беспомощно, так естественно… Наверное, любой человек так бы сделал… Как жалко!… Как страшно!… Невозможно смотреть. Зачем они это показывают и показывают?"

В том беззащитном и столь человеческом жесте, в той попытке закрыться ладонью от автомата и смерти весь кошмар и беспощадный смысл произошедшего в Париже. В этом страшный символ встречи человека с нечеловеческим.

Дальше мы наблюдали, не в силах оторваться от телевизоров, вполне беспомощные действия французской полиции, которой террористы случайно или намеренно оставили в угнанной машине удостоверение личности, как визитную карточку. Мы видели жандармов, полицейские машины, вертолеты, экипированных, как Дарт Вэйдер, французских спецназовцев, неуклюже карабкающихся по какому-то склону… Мы слышали про захват заложников в кошерном магазине…

Мы слушали подробности того, как убивали несчастных в редакции злополучного сатирического журнала "Шарли Эбдо". Мы узнали, что террористы, прежде чем убить, требовали у своих жертв назвать свои имена. Фантазии не хватает, чтобы представить, какой ужас пережили перед смертью эти люди. И никакого воображения не хватает, чтобы воспроизвести то нечеловеческое хладнокровие и ту космическую жестокость, с какой действовали те, кто это совершил. (Людьми их и их имена я называть не буду, так как людьми их назвать нельзя).

Мы видели, как вскоре после бойни в редакции журнала парижане пошли на улицы. Они собрались на Площади республики. Люди не могли оставаться дома. Людьми двигало желание не оставаться одним, им нужно было увидеть других людей и оказаться с ними вместе. Они не могли оставаться наедине с ужасом и страхом…

А потом началось то, что погрузило меня в тоску, уныние и почти отчаяние. То есть пошли комментарии и выводы, на которые не скупились европейские лидеры, журналисты, да и многие простые европейцы, которым давали микрофон и показывали в новостях… Потом 11-го января, в воскресенье, на улицы французских городов вышли миллионы людей, возглавляемые руководителями многих европейских стран и делегатами со всего мира. СМИ сообщили, что столь масштабной акции не было никогда.

Я смотрел. Я слушал. Я читал плакаты в руках людей… И мне становилось душно и страшно одиноко. В какие-то моменты было даже противно…

Мне противно было видеть, как бездарный артист Франсуа Олланд с трудом скрывает радость от произошедшего

Кто-то нес транспарант со словами из песни Джона Леннона "Имэджин" и было ясно, что несущие это вообще не понимают, что произошло, что происходит и в каком времени они живут. Многие несли в руках карандаши и ручки, как бы говоря и подчеркивая солидарность с убитыми из журнала "Шарли". Очень многие несли листочки, на которых было написано "Я Шарли", и в руках многих и многих я прочел слова типа: "Мне не страшно, нас не запугать, не бойтесь" и так далее.

Европейские лидеры наперебой говорили о попытке нанести удар по свободе слова, по свободам вообще, по европейским ценностям… Они уверяли, что после этого страшного и кровавого акта свобода слова только окрепнет, европейское общество сплотится и усилится, а европейские ценности станут только ценнее. Люди в Париже, собравшиеся в огромные колонны, как бы иллюстрируя сказанное, жались друг к другу, плотно заполняя улицы и площади…

Мне довелось в жизни видеть во многих театрах много плохих актеров в плохих спектаклях. Это неприятный опыт, но он опыт.

Мне противно было видеть, как бездарный артист Франсуа Олланд с трудом скрывает радость от произошедшего. Он вел себя 11 января, как именинник, как заштатный актер, которому неожиданно устроили пышный бенефис, и у него вдруг появился шанс побыть в центре внимания и возможность сыграть новую роль. Он периодически даже забывал изображать скорбь. А когда изображал, то у него плохо получалось…

Его же обращение к нации было похоже на бессмысленную предвыборную речь, состоящую из лозунгов и призывов, без малейшей попытки осознать случившееся, признать свои ошибки и непосредственную вину за бездарное руководство, заигрывание с исламистами как внутри страны, так и за ее пределами, за слабость и некомпетентность спецслужб, за кашу в мозгах и раздрай во французском обществе, в котором ультраправые набирают силу и "блещут доспехами", а гей-парады проходят масштабнее, чем празднование Дня взятия Бастилии.

Я ждал от лидера Франции в такой день и в такой час чего угодно, но только не пафосной глупости. Я ждал от него того, что мы, наивные, так ждем от европейцев…

Я хотел услышать хоть от кого-то что-то разумное, что-то дающее надежду на то, что из произошедшего будут сделаны серьезные выводы, а главное, будут пересмотрены абсолютно устаревшие и глупые взгляды на состояние происходящего в мире кошмара… и будут приняты меры… Давно необходимые меры.

Но нет! Я ничего подобного не услышал.

А ведь в Париже террористы одержали страшную и сокрушительную победу. Думаю, что они даже не рассчитывали на такой успех, полученный такими малыми силами.

Как это страшно!

Эти несчастные люди погибли не за свободу слова, а потому что оказались наиболее удобной мишенью

Посудите сами… Террористы невероятно умно и цинично выбрали для расправы журнал и людей, которым в исламском мире вряд ли кто-то посочувствует из-за опубликованных ими наглых и в сущности хулиганских карикатур. Эти карикатуры на Пророка бессмысленны по сути, как любая наглость, которая к свободе слова не имеет никакого отношения. Всякого мусульманина эти рисунки оскорбляли. Так что у авторов не было никакого шанса быть понятыми мусульманской стороной. А, стало быть, карикатуры были ерничеством и наглостью без адреса.

Эти несчастные люди погибли не за свободу слова, а потому что оказались наиболее удобной мишенью в той бесчеловечной игре, которую ведет исламистский терроризм. А террористам все равно, кого и где убивать. В этот раз было выгоднее убить людей из "Шарли".

Террористы спокойно, хладнокровно расправились со всеми, с кем хотели, дали снять себя многими камерами и на многие телефоны, а потом скрылись средь бела дня в центре столицы самой свободолюбивой страны. Они оставили удостоверения личности в угнанной машине, они устроили в прямом эфире шоу с погоней, они долго сидели осажденные сотнями жандармов, над ними летали вертолеты… Они дали интервью по телефону и сказали ровно то, что хотели сказать на весь мир. Их имена узнали везде, их лица были на всех экранах. А потом они умерли, как хотели, с оружием в руках. Они все сделали, как хотели те, кто их к этому готовил.

А другой террорист в то же самое время взял заложников в кошерном, грубо говоря – в еврейском, магазине, предварительно застрелив женщину-полицейского. То есть он продемонстрировал, что ворвался не в первый попавшийся магазин, а захватил именно кошерный, взял в заложники тех, кого хотел, там, где хотел, и делал все, что хочет. Он убил четырех человек… Ему дали высказаться по телефону, как он хотел, и умер он тоже, как хотел.

В результате Париж собрал делегации со всей Европы и мира, а на улицы французских городов вышли миллионы людей. Это страшная победа террористов и терроризма как такового. На такой успех террористы вряд ли рассчитывали.

И эту ужасную победу, и свое поражение необходимо признать! Признать со всей серьезностью и строгостью. Признать, понимая происходящее, как особую войну, которая идет давно. Это необходимо признать, чтобы осознать, с каким нечеловечески жестоким, бездомно-темным, абсолютно безжалостным, изощренно-умным и бесчеловечным сознанием мы все имеем дело.

А еще необходимо европейцам признать публично и признаться самим себе, что удар террористы нанесли не по свободе слова, не по свободе как таковой, и не по европейским ценностям, которые в своей основе являются ценностями общечеловеческими… Удар был нанесен по лицемерному и ханжескому устройству общества так называемых развитых европейских стран. По обществу, которое давно не верит в то, что декларирует.

Как понять то, что те, кто бежит мусульманского соседства, в то же время ратуют за мультикультурализм и толерантность?

Это удар по Франции, Бельгии, Великобритании, Германии и так далее, где целые районы и округа городов, а то и отдельные городки и города стали целиком и полностью арабскими. Они стали такими не вчера. География таких районов и городов растет прежде всего потому, что исконные французы и немцы покидают эти районы и города, бегут от мусульманского соседства, не хотят отдавать своих детей в школы к мусульманским одноклассникам, да и вообще стараются держаться подальше от пришлых. Их можно понять… Пришлые не хотят ассимилироваться, не желают блюсти и хранить чуждые им правила и уклады.

Но как понять то, что те, кто бежит мусульманского соседства, в то же время ратуют за мультикультурализм и толерантность? Как понять тех, кто старается не входить в арабские кварталы Брюсселя или Марселя, но при этом изо всех сил изображает из себя всетерпеливого, всетерпимого, вселюбящего и толерантного европейца до мозга костей?!

Как это понять?!

А очень просто! Это лицемерие и ханжество.

Но это лицемерие, во-первых, не скрыть от арабских соседей, во-вторых, оно прекрасно видно и понятно террористам, которым все равно, кого убивать.

Только как ханжество и лицемерие можно понимать и европейскую миграционную политику, в которой только и есть что заигрывание со своей толерантной аудиторией и со своими уже многочисленными мусульманскими избирателями, но нет ни капли здравого смысла, трезвой оценки реальной ситуации и даже элементарного чувства самосохранения.

Именно эта бессмысленная и дикая миграционная политика создала условия для того, чтобы отчаявшиеся люди из нищей и страшной Азии и Северной Африки любыми способами, кроме легальных, пытались добраться до европейских берегов. Они тонут и умирают от жажды на утлых суденышках и баржах, задыхаются в трюмах, цистернах и контейнерах, пытаясь переплыть Средиземное море, они лезут на стены и гибнут от электрического тока, пропущенного через колючую проволоку, которой отгорожены испанские анклавы в Марокко. Они делают это, потому что знают – если преодолеют море или стену, то их обратно не отправят.

Кто придумал эту дикую и смертельную полосу препятствий, этот бесчеловечный экзамен? А придумали это цивилизованные и толерантные европейцы. Как это можно понять?!!!

И с какой стати тем, кто преодолел такой ужас и унижение, ценить и соблюдать правила и нормы той страны, куда они добрались, пройдя через ад?… Да, к тому же, чаще всего они вырвались из ада, который во многом устроили те самые европейские страны.

Лицемерие и ханжество – не замечать того, что в Европе не зреет, а давно назрел страшный кризис полного отсутствия идей дальнейшего развития того общества, каким оно стало за последние четверть века… Общества, в котором целые социальные и национальные пласты не доверяют, презирают и открыто ненавидят друг друга.

Чудовища, исполненные жестокостью и мраком, должны были ликовать, видя такое количество напуганных людей на улицах Парижа

Миллионы людей вышли на улицы, желая заявить, что их не запугать и они не боятся. Это у многих было написано на бумажках и плакатах. При этом эту беспрецедентно большую манифестацию охраняли беспрецедентно большие силы полиции и жандармов… Все правильно! Наверное, те, кто спланировал и организовал эти бесчеловечные злодеяния, ликовали, глядя в телевизор на происходящее. А может быть, они смотрели в окно… Кто знает?

Эти непостижимые человеческим сознанием чудовища… Чудовища, исполненные жестокостью и мраком, должны были ликовать, видя такое количество напуганных людей на улицах Парижа. Людей, которые даже себе не признались в том, что их вывел на улицы нормальный и понятный человеческий страх. Страх осознания, что смерть от рук террористов существует не только в телевизоре, что она не на Манхэттене 11-го сентября, она не за морем в Сирии, Ираке и Ливии, она не в Пакистане, она не в Махачкале, и даже не в лондонском метро… Смерть тут, рядом, на соседней улице, у смерти французский паспорт, смерть говорит по-французски… Смерть живет по-соседству…

Парижанам и приезжим нужно было 11-го января оказаться в тесной толпе рядом с другими людьми. Им нужно было увидеть и убедиться, что они в своем страхе не одиноки. Люди не могли оставаться одни по домам, ощущая, сколь беззащитны их дома, беспомощна их страна, а также их потерянный и утраченный европейский миропорядок.

Если бы французы ощущали, что их дома – это их крепость, что Париж – это столица подлинных, всецело защищенных свобод и непокоренного достоинства, если бы они были уверены в силе своего государства, президента и правительства, если бы были убеждены в незыблемости своих европейских ценностей (я подчеркиваю – именно в незыблемости), они бы не вышли в таком количестве на улицы своих городов и своей униженной террористами прекрасной столицы.

А множество французов-мусульман вышли на улицы, напуганные не только кошмаром терактов, но и движимые страхом усиления исламофобии, опасением прорыва ненависти к любому мусульманину или просто очевидно приезжему. Они спешили сообщить всем о том, что не имеют ничего общего с террористами и радикальными исламистами. Этим людям тоже стало страшно в их жилищах… Хотя карикатуры журнала "Шарли" не могли не оскорбить их религиозных чувств.

Люди шли по Парижу. Я всматривался в их лица, сидя на корточках возле телевизора. Лица многих были растеряны, глаза широко распахнуты. Люди боролись с ужасом и страхом, прижимаясь друг к другу. Они словно грелись в лютую стужу. Они храбрились. Они несли бумажки со словами, что их не запугать… А на крышах эту демонстрацию охраняли снайперы.

Если бы я был в Париже в воскресенье, я бы тоже вышел на улицу. Я бы тоже нес листочек. Но на нем я написал бы следующее: "Я не "Шарли", но я боюсь!"

Я не рисовал карикатур на Пророка, но я боюсь, потому что террористам все равно, кого убивать.

Я боюсь, что вы… Все вы, кто вышел на эти манифестации, ничего толком не поняли… Не поняли, что происходило и произошло. Вы не признаете, что ваше общество слабо и лицемерно, а ваши лидеры не обладают волей и не способны хоть как-то вас защитить.

Я боюсь, что больше вы так не соберетесь никогда… Потому что если, не приведи Господь, случатся новые кровавые теракты, вы уже попрячетесь по домам и не будете искать поддержки друг в друге, а доверие к своему государству потеряете окончательно. Или же наоборот, пойдете громить и жечь своих мусульманских соседей и сограждан.

Я боюсь, что на всей этой истории многие ваши политики заработают очки и разыграют случившееся как козырную карту.

Я больше всего боюсь, что из-за вашего лицемерия и ханжества все европейское лоскутное одеяло, да и мы в том числе, станем еще более разобщенными перед страшной опасностью и бездонной тьмой, которая пока только слегка вас задела, послав в Париж всего нескольких террористов.

Но я не был в Париже. Я сижу за столом дома и пишу это. Я понимаю, что европейцы моих слов не услышат, как я не услышал ничего вразумительного от европейцев. Мне тоскливо и почти отчаянно.

Мне ужасно жаль тех, кого выбрали мишенями в редакции "Шарли". Безумно жаль случайных покупателей кошерного магазина. Жаль всех жертв наступившего 2015 года. И мне безутешно жаль тех, кого взорвали в Волгограде в предновогодние дни 2013 года, жаль убитых грозненских милиционеров, незадолго до конца 2014. Это и их кровь просочилась сквозь страницу ушедшего года на чистый лист наступившего… Просто парижане об этом не знали и не узнают. Их СМИ если и говорили об этом, так только вскользь и с трудно срываемым злорадством. А в интернете злорадства никто не скрывал.

Французы сейчас не признают своего поражения и кровавую победу террористов

Мне тоскливо и страшно от того, что, не признав своей слабости сейчас, Франция и Европа не соберется с силами. Для террористов все речи и шествия – это глупая лирика. Кому что-то хотели сказать французы 11-го января? Террористам? Это бессмысленно. Террористы понимают только силу и ничего иного. Для них не существует ничего человеческого. Ничего!!!

Наполеон Бонапарт, которого так ценят и которым так гордятся французы, когда-то сказал: "Можно выиграть бой, но проиграть сражение; можно выиграть сражение, но проиграть кампанию; можно выиграть кампанию, но проиграть войну".

Однако французы сейчас не признают своего поражения и кровавую победу террористов… Они также не хотят признавать, что идет война… Они не желают признать свою слабость. А террористам плевать, признают французы свою слабость или нет. Они эту слабость видят. И жалости к слабости у них нет. В них вообще нет жалости…

А еще я не "Шарли", потому что не согласен с тем, что из несчастных убитых делают героев и знамя свободы слова. Эти люди – просто несчастные жертвы, цинично выбранные для расправы. И они убиты не за убеждения, а по причине того, что как трофей в этой страшной игре они оказались более выгодны и заметны.

Я не "Шарли"… Я боюсь! Я закрываю глаза и снова и снова вижу, как лежащий на парижском тротуаре человек машинально, естественно, беспомощно, просто и… очень по-человечески закрывается рукой от автомата. В этом отчаянном жесте нет лицемерия. В нем последняя надежда на спасение.

Я не "Шарли". Я боюсь.

Если вы нашли ошибку в тексте, выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter

КОММЕНТАРИИ:

 
Уважаемые читатели! На нашем сайте запрещена нецензурная лексика, оскорбления, разжигание межнациональной и религиозной розни и призывы к насилию. Пожалуйста, не используйте caps lock. Комментарии, которые нарушают эти правила, мы будем удалять, а их авторам – закрывать доступ к обсуждению.
 
Осталось символов: 1000
 
ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ
 
 
 

Публикации

 
все публикации