"Вербой обернувшись, неистово с ветром сношалась, и была в триста лет ослепительно так молода". Нові "карантинні" вірші Рибчинського 

Метеорит

Над городом весной летел мужик –МетеоритИ словно выстрел, был безумный крик"Гляди! Летит!"Ни крыльев, ни пропеллера в штанах,Двух ног шасси,Куда летел мужик, презревши страх,Поди спроси,Спроси: куда? откуда? кто таков? –Ответа нет.Летел мужик средь белых облаковЗа солнцем вслед.И улыбался, и балдел от высоты,Душой крылат,И с ангелами в небе был на «ты»,И птицам брат.

Смеялись дети, во дворах прервавИгру в футбол,Когда над ними он летел стремглав –Гол как сокол.На это безобразье глядя вверх,Как на мираж,Свистел истошно милиционер –Порядка страж.

Рыдала только женщина однаНавзрыд, с тоской,Что вышвырнула мужа из окна,Застав с другой.Она метала ему вслед из глазДесятки стрелИ повторяла с болью сотни раз:"Чтоб ты сгорел!"А он, мужик, летел и не сгорал,Свободе рад,Поскольку был ему домашний райСтрашней, чем ад.Летел он вдаль, никчемный семьянин –МетеоритВ объятья новых мессалинИ маргарит.

Свадьба

СлепоглухонемаяОкаянная ночь.Ведьма злая, хромаяВыдает замуж дочь.

И чего только нетуНа огромном столе:Водка из табуреток,Волчьих ягод желе,Соловьиные связкиИ лягушек пупки,Комариные глазки,С беленой пирожки,Под сметаной поганки,Из медуз голубецИ вампирской кровянкиПять змеиных колец.Для крутого веселья,Для безумных забав –Приворотное зельеИз дурманящих трав,Заливной с хреном студеньИз козлиных копыт –Все, чем славен повсюдуКолдовской общепит.

Рыб созвездие мечет,Словно бисер, икру.Вся окрестная нечистьСобралась на юру:Леший с мордой собаки,Ворон – тьмы аватар,Упыри, вурдалаки,Мастера навьих чар,Домовой-образина,Водяной-водолазС вечно пахнущим тинойТихим омутом глаз,Мымра-прелюбодейка.Колченогий колдун,Недотыкомка-девка,Недоумок-горбун.

И, как солнышко, в пятнахВедьмы дочь с животом –То ль на месяце пятом,То ль уже на шестом.Рядом с нею, невзрачной,Ест и пьет за двоихСын русалки внебрачныйШестипалый жених.И подружка невестыНа него в этот час,Одержимая бесом,Положила свой глаз.

Свадьба! Свадьба в разгаре!Жарко небу в ночи.Лис! Лабай на гитаре!Дятел! В бубен стучи!Волки! Рвите гармошки!В унисон войте, псы!Пойте, черные кошки,За кусок колбасы.

Но средь дикого гамаРаздается вдруг крик:"К бесу музыку, мама!Где мой чертов жених?"Омерзительно елиЗахихикали вдруг."Где же он в самом деле?" -Слышен ропот вокруг.Может, он обернулсяСтерхом и улетел?А, быть может, от грустиСдуру сам себя съел?Может, так он упился,Что уснул под столом?Нет, со свадьбы он смылсяНезаметно, вдвоем.И куда – неизвестно,Нерадивый жених,На подружке невестыСкачет он в этот миг.

И кончается в маеТак, что сердцу невмочь,СлепоглухонемаяОкаянная ночь.

Сирена

С белоснежной нежной пенойНа устах, уставших петь,Синекрылая сиренаРыбакам попала в сеть.

И семь тружеников моря,Семь отчаянных голов,Что с ней делать? – стали спорить,Жадно глядя на улов.

И промолвил седовласыйСамый опытный рыбак:"Говорят, сирены мясоНеземной имеет смак…"

А другой, взглянув на неводИ на смуглой кожи гладь,Предложил с морскою девойВсей команде переспать.

Но Луис из Картахены,Крикнув: "Руки прочь! Не трожь!" –Заслонил собой сиренуИ достал дамасский нож.

Закричала чайка в небе.И сказал рыбак друзьям:"Чтобы нам врагами не быть,Я вам славный выкуп дам!"

"А что будет с ней, с сиреной?"И ответил он: "Клянусь,Что на ней я непременноПо прибытию женюсь".

И услышал громогласныйСмех сирены за спиной:"Ты забыл спросить, согласна льЯ твоею стать женой!Не предам я дар бесценный –Вольных два своих крыла.Где ты видел, чтоб сиренаОкольцована была?"

И рыбацкой той артелиСемь придурков без трудаПереспали с ней. И съели.И уснули. Навсегда.

Мужчина средних лет

Он был мужчиной средних лет,Не молод и не стар.Его жену, его детейЗабрали в Бабий Яр.И он пошел за ними вследДорогою утрат.Вот и ворота на тот свет.Вот и ворота в ад.

Вот и ворота на тот свет.А у ворот стоятДва полицая средних летИ курят самосад.Они стоят у входа в ад,А много лет томуХодил он с ними в детский садИ жил в одном дому.Один – Иван, другой – Андрей.Предчувствуя ответ,Его спросили : "Ты еврей?"И он ответил : "Нет!"Тогда сказал один из двух:"Но если ты не жид,Скорей отсюда во весь духКатись, покуда жив!"

Туман клубился, словно дым,У входа на тот свет."Я не уйду!" – ответил имМужчина средних лет.Иван сказал ему: "Балда!"Андрей сказал : "Балбес!"И отвели его тогдаК полковнику СС.А тот раздумывать не стал.Он был на руку скор.Он грозный вальтер свой досталИ выстрелил в упор.

Вот так закончил жизнь своюСказавший громко "нет".Но он не долго был в раю,Мужчина средних лет.Прошло три дня. И он воскрес,Поправши смертью смерть.И пред полковником СССтоял худой, как жердь.Глаза полковнику слепя,Спокойно он стоял.– Ты жив?– Как видишь!– Но тебяЯ лично расстрелял.Как выжить ты сумел,Скажи?Ответь мне, не тая,Кто ты такой?Ты вечный Жид?– Нет, украинец я.

Канун Рождества

Снег выпал,Как белый птенец из гнезда.Снег выпал,Как счастье порой выпадает.Я еду по снегу.Я жму на педали.Мне нравится эта по снегу езда.

Суббота. Морозно. Канун Рождества.От ярой пурги голова идет кругом.И объединяет всех чувство родстваС Марией, с Христом, с декабремИ друг с другом.

Снег крупный,Как белого риса крупа,Библейский,Как будто небесная манна.Я еду по снегу,Колеса крутя,Как в Ялте курортникиКрутят романы.

Повсюду царит –И в сосульках осколочных,И в ярких рекламахУ входа в Пассаж,И на базарахСосновых и елочных -Безумный предпраздничный ажиотаж.

Колдобины я объезжаю с ухабамиИ мчу средь вечерней людской кутерьмыИ женщины кажутсяСнежными бабами –Все в хлопотах,Будто бы в хлопьях зимы.

И вдруг торможу у витрин магазина,Увидев, что снегСловно вата, горит.А это на чистом снегу –СнегириПылают,Как в горле ребенка ангина.

Деревьев заснеженных дивная грация.Становится мраморнымСерый гранит.И каждое здание в городе мнитСебя Белым Домом в день инаугурации.

Под шинами снег, как капуста, хрустит,И прилипает к бровям и ресницам.На велосипедеЯ еду столицейК любимой, которая ждет и грустит.

Приеду.И снег отряхнувши с себя,ОставлюСвой велосипед в коридоре.И в дверь позвоню.И на шею мне вскореТы бросишься вдруг, красотою слепя.

И скажешь: "Люблю!"И пойму я тогда,Зачем, для чегоВ этот вечер, не тая,Снег выпал,Как белый птенец – из гнезда,Снег выпал,Как счастье порой выпадает.

Диалог актера и режиссера

АктерПора сказать, пора.И я сейчас скажу:Закончилась игра.Со сцены ухожу.Игра не стоит свеч.Прощайте! Вуаля!Хочу мосты я сжечь,И жизнь начать с нуля.Мне стал безумно чуждТот мир, где я – не я,Где выдуманных чувствТлетворный трупный яд,Искусственная страсть,Мышиная возня.Я наигрался всласть.Играйте без меня!Я снял с себя парик.Я грим актерский стер.Вы слышите мой крик:Я больше не актер!Я больше не кумирПоклонников-химер.Прости меня, Шекспир!Прости меня, Мольер!Осточертело житьМне не своей судьбойИ публику блажить.Я быть хочу собой!

Я кончил монолог.И главный режиссер,Наш театральный бог,Сказал: "Все это – вздор!Ты хочешь быть собой?Но зеркала не врут,А в них ты – Лир слепой,Тартюф, коварный Брут,Ты Мышкин – идиот,Ты Пугачев – смутьян,Ты – странный Дон Кихот,Ты – страстный Дон Жуан.Смешна мне твоя спесь.Пойми же, дуралей,Что состоишь ты весьИз сыгранных ролей.И как ты ни божись,И как ты ни крути,Прожить в театре жизнь –Не сцену перейти.Здесь, чтоб собою стать,Ты должен кем-то быть:Отелло, чтоб страдать,Ромео, чтоб любить,Ясоном, чтобы плыть,Икаром, чтоб летать,Фальстафом, чтобы пить,И Фигаро, чтоб врать.Зачем ты, полон сил,Я не могу понять,Вдруг на одну решилСто жизней променять.Да, наш театр – не храм,Он – сумасшедший дом.От фарсов и от драмВсе тронулись умом.Здесь каждый Фортинбрас,Макбет или Скопен.Но хуже в сотни разТеатр вне этих стен.Там главный режиссерНе Бог, а Люцифер,Помреж – в законе вор,Завтруппой – лицемер.Подчас премьера рольИграет там дурак.Ты в том театре – ноль,Зовут тебя – Никак.Ты там, как манекен,Безмолвный попугай.Ты хочешь быть никем?Я не держу. Ступай!Я все уже сказал.Прощай! Иди домой.Так что же, гдядя в зал,Молчишь ты, как немой?"

АктерМолчу я, пряча боль,Чтоб вслух не зареветь.Прости меня! ПозвольНа сцене умереть…

Золотые мои киевлянки

Перепели всех птиц перепелки,И умолкли их все перепалки.Где вы, девочки, телки-метелки?Где вы, милые,Елки-моталки?

С кем теперь вы, Галинки-блондинки,С благородной осанкой Оксанки?Для кого вы теперь – половинки?Для кого вы теперь – полонянки?

С кем теперь вы, Кристинки и Верки?И верны ли о вас кривотолки?Пионерки мои – староверки,Комсомолки мои, балаболки.

Неужели увяли ромашкиИ замерзли в ночи незабудки?Как живется вам, пташки-Наташки?Как живется вам, Людки-малютки?

Неужели все Нинки – на рынке,А все Анки – в коммерческом банке?Неужели в чулках-паутинкахВаши дочери стали путанки?

Евдокии, Сюзанны и МартыС голубыми, как небо, глазами,Я всех вас не проигрывал в картыИ всем вам изменял только с вами.

Отчего ж так до боли вас жалко,Мои музы, мои однолетки,Неуемные Алки-давалки,Пышногрудые светки-нимфетки?

Я не верю ни черту, ни Вию,Что на Байковом ваши останки.Для меня вы – навеки живые,Золотые мои киевлянки.

Магдалина

Задолго до того, как древний ПесахСтал Пасхою, свою меняя суть,В обычный день семь окаянных бесовИзгнал из моей плоти Иисус.

С тех пор назло досужим кривотолкам,В душе благоговенья не тая,За ним везде, как нитка за иголкой,Беспрекословно следовала я.

Была всегда, Мария из Магдалы,Я рядом с ним среди учеников,Что вещему Учителю внимали,Не разумея смысла его слов.

За то, что, незамужняя девица,В толпе мужчин за ним я всюду шла,Меня считали многие блудницей,Которой никогда я не была.

Мне выпало, за что – не знаю, счастьеСидеть с ним одесную за столомИ, в голос его вслушиваясь, частоПредчувствовать, что будет с ним потом.

И неспроста,Чиста, как голубица,Я перваяСтояла у креста,И перваяПришла к его гробнице,Чтоб убедиться,Что она – пуста.

Меня считал онСамой благовернойИ самой преданной.И не случайно мне,А не кому-тоОн, воскресший, первойЯвился наяву, а не во сне.

И перваяЯ людям возвестилаБлагую весть,Что Иисус воскрес.Но все считали, что я лгунья, илиВ меня опятьВселился адский бес.

Пройдут года.И, не смирясь с утратой,На Капри, в приснопамятном годуЯ с жалобой на Понтия ПилатаК жестокому Тиберию приду.

И кесарю порочному, рябомуИсторию распятого ХристаПоведают с невыразимой больюМои от слез соленые уста.

Но выслушав меня, он усомнится,Похабно рассмеявшись мне в лицо.И я тогда достану из тряпицыОбычное куриное яйцо.

Скажу "Христос воскрес!" – и скорлупаНе сразу – постепенно станет красной,Как кровь Спасителя, которого толпаЗлословила во время страшной казни.

И собственным глазам своим не веря,Маньяк, чревоугодник, мракобес,Воскликнет перепуганный ТиберийДрожащим голосом: "Воистину воскрес!"

Лысая гора

Что-то ведьмы летать перестали на Лысую гору.Знать, за лысых мужчин вышли замуж они все подрядИли клином на юг улетели в осеннюю поруИ на круги своя воротиться забыли назад.

Прежде, помню, лишь свистнешь – на шабаш все скопом слетались:Кто богаче – на ступе, а кто победней – на метле.Беспилотники-бабы, куда же вы все подевались?Тишь на Лысой горе, как покойница в мертвой петле.

А, бывало, вы здесь, непристойные рожицы корча,Разводили костры и одежду сжигали дотла,И смеясь, на луну наводили, бесстыжие, порчу,И плясали, визжа до упаду, в чем мать родила.

Выделялась средь вас та, что самой красивой считалась,Что могла Млечный Путь одним взглядом лишить молока,Что, вербой обернувшись, неистово с ветром сношалась,И была в триста лет ослепительно так молода.

И ходила она, помавая плечами, как пава,Цветом глаз и волос, словно ночь или уголь, черна,И за ней волочилась дурная скандальная слава,Что лишает мужчин она силы, рассудка и сна.

А потом их, целуя, губами надменными губит.Если взглянешь в глаза ей сквозь длинных ресниц камыши,То увидишь ты, сколько таких же, как ты, женолюбов,Сном мертвецким уснули на дне её адской души.

С ней не раз и не два мы играли в Содом и Гоморру.И не раз и не два с ней летали мы за окоемВ древний Киев, на кручи, на клятую Лысую гору.И не раз и не два убивали там время вдвоем.

И не раз и не два с ней потом под ржавеющей крышейЗасыпал я, как снег засыпает Печерск и Подол.Но в объятиях жарких однажды сквозь сон я услышал,Как навзрыд, словно выпь, по ней плачет осиновый кол.

И ее не будя,Оставляя свой запах в постели,Я сбежал на Камчатку,На Дальний Восток, на Кавказ.Но за мною повсюдуЛетели сквозь дни и неделиДве вороны её колдовскихОбезумевших глаз.

Как я спасся от них, я, наверное, вспомню едва ли.Помню только, как загодя, перед Великим ПостомТрое старцев святых ведьмы тень из меня изгоняли,Осеняя чело мне своим чудотворным крестом.

И казалось, навек я забыл чародейку-притвору.Но как только весна, что-то снова мешает мне спать,И опять, и опять меня тянет на Лысую гору,Куда ведьмы давно перестали на шабаш летать.

Нерон. Спекталь

Тихий вечер.Время оно.Рим. Июль.Дворец Нерона.И Сенека возле тронаО законах говорит.И вбегает Агриппина,Как актриса с Малой Бронной,Громко каркая вороной:"Рим горит!"

Рим горит (Аплодисменты)Рим пылает (Крики "Браво!")Полыхает слева, справаРим – столица все столиц,Это зрелище похлещеВсех чудовищных, кровавыхГладиаторских побоищИ ристалищ колесниц.

Как потом напишет Тацит:Все сгорает, кроме Тибра –Термы, пышные палаццо,Храм Юноны и Сенат,И, сбежавшие из цирка,Бродят всюду львы и тигры,И сгоревших римлян трупыС наслаждением едят.

И стоит Нерон, любуясьРыжим заревом пожара,Восторгаясь панорамой,Что видна ему с холма.И, в душе своей ликуя,Он берет свою кифару,И, смеясь, на ней играет,Словно выживший с ума.

И прапрадед Паваротти,Славный правнук Герострата,С наслаждением вдыхаяЗапах дыма, гарь и вонь,Изрыгает он из плотиСочиненный им когда-тоГимн во славу Прометея,Подарившего огонь.

А потом поет о Трое,О несчастном Илионе,От которого осталисьМифы, пепел да зола.И зловещая кометаПредвещает с небосклона,Что ждет та же участь городОдноглавого орла.

И мамаша Агриппина,Глядя с ужасом на сына,Приказавшего кретинамРим поджечь со всех сторон,Вспоминает предсказанье,Что ее убийцей станетСын, однажды возведенныйЕё хитростью на трон.

Акт второй.Вбегает некто.Говорит: евреев секта,Мстя заносчивому РимуЗа распятого Христа,Подпалила все бордели,Все культурные объекты,Ипподромы все и дажеВсе отхожие места.

И, услышав это, кесарьОбъявляет вне законаВсех евреев и выноситИм свой смертный приговор.И его уводят в спальнюМальчик Спор – жена НеронаИ супруг Нерона – бывшийГладиатор Агасфор.

И мудрейший сын эпохи,Слыша, как в алькове охатьНачинают блуд и похоть,И разнузданная страсть,Понимает вдруг Сенека,Что любого человекаПревратить способна в монстраНеобузданная власть.

И как предсказатель, вызвавНа себя огонь столетий,Он и без трубы подзорнойВидит в будущих веках,Как сгорают живописноПервый Рим, второй и третий,От империй всех позорныхОставляя пыль и прах.

Несмотря на это, зрительХлеба требует и зрелищИ актеров заставляетВыходить на крики «бис»,И почти одновременноВновь являются на сценеАгриппина и СенекаИз-за штопаных кулис.

Что касается Нерона –До тех пор, пока с балконаПлебс тирану рукоплещет,Будет вечной роль егоВ исполнении блестящемТо месье Наполеона,То синьора Муссолини,То еще кое-кого.

Метеорит

Над городом весной летел мужик –МетеоритИ словно выстрел, был безумный крик"Гляди! Летит!"Ни крыльев, ни пропеллера в штанах,Двух ног шасси,Куда летел мужик, презревши страх,Поди спроси,Спроси: куда? откуда? кто таков? –Ответа нет.Летел мужик средь белых облаковЗа солнцем вслед.И улыбался, и балдел от высоты,Душой крылат,И с ангелами в небе был на «ты»,И птицам брат.

Смеялись дети, во дворах прервавИгру в футбол,Когда над ними он летел стремглав –Гол как сокол.На это безобразье глядя вверх,Как на мираж,Свистел истошно милиционер –Порядка страж.

Рыдала только женщина однаНавзрыд, с тоской,Что вышвырнула мужа из окна,Застав с другой.Она метала ему вслед из глазДесятки стрелИ повторяла с болью сотни раз:"Чтоб ты сгорел!"А он, мужик, летел и не сгорал,Свободе рад,Поскольку был ему домашний райСтрашней, чем ад.Летел он вдаль, никчемный семьянин –МетеоритВ объятья новых мессалинИ маргарит.

Свадьба

СлепоглухонемаяОкаянная ночь.Ведьма злая, хромаяВыдает замуж дочь.

И чего только нетуНа огромном столе:Водка из табуреток,Волчьих ягод желе,Соловьиные связкиИ лягушек пупки,Комариные глазки,С беленой пирожки,Под сметаной поганки,Из медуз голубецИ вампирской кровянкиПять змеиных колец.Для крутого веселья,Для безумных забав –Приворотное зельеИз дурманящих трав,Заливной с хреном студеньИз козлиных копыт –Все, чем славен повсюдуКолдовской общепит.

Рыб созвездие мечет,Словно бисер, икру.Вся окрестная нечистьСобралась на юру:Леший с мордой собаки,Ворон – тьмы аватар,Упыри, вурдалаки,Мастера навьих чар,Домовой-образина,Водяной-водолазС вечно пахнущим тинойТихим омутом глаз,Мымра-прелюбодейка.Колченогий колдун,Недотыкомка-девка,Недоумок-горбун.

И, как солнышко, в пятнахВедьмы дочь с животом –То ль на месяце пятом,То ль уже на шестом.Рядом с нею, невзрачной,Ест и пьет за двоихСын русалки внебрачныйШестипалый жених.И подружка невестыНа него в этот час,Одержимая бесом,Положила свой глаз.

Свадьба! Свадьба в разгаре!Жарко небу в ночи.Лис! Лабай на гитаре!Дятел! В бубен стучи!Волки! Рвите гармошки!В унисон войте, псы!Пойте, черные кошки,За кусок колбасы.

Но средь дикого гамаРаздается вдруг крик:"К бесу музыку, мама!Где мой чертов жених?"Омерзительно елиЗахихикали вдруг."Где же он в самом деле?" -Слышен ропот вокруг.Может, он обернулсяСтерхом и улетел?А, быть может, от грустиСдуру сам себя съел?Может, так он упился,Что уснул под столом?Нет, со свадьбы он смылсяНезаметно, вдвоем.И куда – неизвестно,Нерадивый жених,На подружке невестыСкачет он в этот миг.

И кончается в маеТак, что сердцу невмочь,СлепоглухонемаяОкаянная ночь.

Сирена

С белоснежной нежной пенойНа устах, уставших петь,Синекрылая сиренаРыбакам попала в сеть.

И семь тружеников моря,Семь отчаянных голов,Что с ней делать? – стали спорить,Жадно глядя на улов.

И промолвил седовласыйСамый опытный рыбак:"Говорят, сирены мясоНеземной имеет смак…"

А другой, взглянув на неводИ на смуглой кожи гладь,Предложил с морскою девойВсей команде переспать.

Но Луис из Картахены,Крикнув: "Руки прочь! Не трожь!" –Заслонил собой сиренуИ достал дамасский нож.

Закричала чайка в небе.И сказал рыбак друзьям:"Чтобы нам врагами не быть,Я вам славный выкуп дам!"

"А что будет с ней, с сиреной?"И ответил он: "Клянусь,Что на ней я непременноПо прибытию женюсь".

И услышал громогласныйСмех сирены за спиной:"Ты забыл спросить, согласна льЯ твоею стать женой!Не предам я дар бесценный –Вольных два своих крыла.Где ты видел, чтоб сиренаОкольцована была?"

И рыбацкой той артелиСемь придурков без трудаПереспали с ней. И съели.И уснули. Навсегда.

Мужчина средних лет

Он был мужчиной средних лет,Не молод и не стар.Его жену, его детейЗабрали в Бабий Яр.И он пошел за ними вследДорогою утрат.Вот и ворота на тот свет.Вот и ворота в ад.

Вот и ворота на тот свет.А у ворот стоятДва полицая средних летИ курят самосад.Они стоят у входа в ад,А много лет томуХодил он с ними в детский садИ жил в одном дому.Один – Иван, другой – Андрей.Предчувствуя ответ,Его спросили : "Ты еврей?"И он ответил : "Нет!"Тогда сказал один из двух:"Но если ты не жид,Скорей отсюда во весь духКатись, покуда жив!"

Туман клубился, словно дым,У входа на тот свет."Я не уйду!" – ответил имМужчина средних лет.Иван сказал ему: "Балда!"Андрей сказал : "Балбес!"И отвели его тогдаК полковнику СС.А тот раздумывать не стал.Он был на руку скор.Он грозный вальтер свой досталИ выстрелил в упор.

Вот так закончил жизнь своюСказавший громко "нет".Но он не долго был в раю,Мужчина средних лет.Прошло три дня. И он воскрес,Поправши смертью смерть.И пред полковником СССтоял худой, как жердь.Глаза полковнику слепя,Спокойно он стоял.– Ты жив?– Как видишь!– Но тебяЯ лично расстрелял.Как выжить ты сумел,Скажи?Ответь мне, не тая,Кто ты такой?Ты вечный Жид?– Нет, украинец я.

Канун Рождества

Снег выпал,Как белый птенец из гнезда.Снег выпал,Как счастье порой выпадает.Я еду по снегу.Я жму на педали.Мне нравится эта по снегу езда.

Суббота. Морозно. Канун Рождества.От ярой пурги голова идет кругом.И объединяет всех чувство родстваС Марией, с Христом, с декабремИ друг с другом.

Снег крупный,Как белого риса крупа,Библейский,Как будто небесная манна.Я еду по снегу,Колеса крутя,Как в Ялте курортникиКрутят романы.

Повсюду царит –И в сосульках осколочных,И в ярких рекламахУ входа в Пассаж,И на базарахСосновых и елочных -Безумный предпраздничный ажиотаж.

Колдобины я объезжаю с ухабамиИ мчу средь вечерней людской кутерьмыИ женщины кажутсяСнежными бабами –Все в хлопотах,Будто бы в хлопьях зимы.

И вдруг торможу у витрин магазина,Увидев, что снегСловно вата, горит.А это на чистом снегу –СнегириПылают,Как в горле ребенка ангина.

Деревьев заснеженных дивная грация.Становится мраморнымСерый гранит.И каждое здание в городе мнитСебя Белым Домом в день инаугурации.

Под шинами снег, как капуста, хрустит,И прилипает к бровям и ресницам.На велосипедеЯ еду столицейК любимой, которая ждет и грустит.

Приеду.И снег отряхнувши с себя,ОставлюСвой велосипед в коридоре.И в дверь позвоню.И на шею мне вскореТы бросишься вдруг, красотою слепя.

И скажешь: "Люблю!"И пойму я тогда,Зачем, для чегоВ этот вечер, не тая,Снег выпал,Как белый птенец – из гнезда,Снег выпал,Как счастье порой выпадает.

Диалог актера и режиссера

АктерПора сказать, пора.И я сейчас скажу:Закончилась игра.Со сцены ухожу.Игра не стоит свеч.Прощайте! Вуаля!Хочу мосты я сжечь,И жизнь начать с нуля.Мне стал безумно чуждТот мир, где я – не я,Где выдуманных чувствТлетворный трупный яд,Искусственная страсть,Мышиная возня.Я наигрался всласть.Играйте без меня!Я снял с себя парик.Я грим актерский стер.Вы слышите мой крик:Я больше не актер!Я больше не кумирПоклонников-химер.Прости меня, Шекспир!Прости меня, Мольер!Осточертело житьМне не своей судьбойИ публику блажить.Я быть хочу собой!

Я кончил монолог.И главный режиссер,Наш театральный бог,Сказал: "Все это – вздор!Ты хочешь быть собой?Но зеркала не врут,А в них ты – Лир слепой,Тартюф, коварный Брут,Ты Мышкин – идиот,Ты Пугачев – смутьян,Ты – странный Дон Кихот,Ты – страстный Дон Жуан.Смешна мне твоя спесь.Пойми же, дуралей,Что состоишь ты весьИз сыгранных ролей.И как ты ни божись,И как ты ни крути,Прожить в театре жизнь –Не сцену перейти.Здесь, чтоб собою стать,Ты должен кем-то быть:Отелло, чтоб страдать,Ромео, чтоб любить,Ясоном, чтобы плыть,Икаром, чтоб летать,Фальстафом, чтобы пить,И Фигаро, чтоб врать.Зачем ты, полон сил,Я не могу понять,Вдруг на одну решилСто жизней променять.Да, наш театр – не храм,Он – сумасшедший дом.От фарсов и от драмВсе тронулись умом.Здесь каждый Фортинбрас,Макбет или Скопен.Но хуже в сотни разТеатр вне этих стен.Там главный режиссерНе Бог, а Люцифер,Помреж – в законе вор,Завтруппой – лицемер.Подчас премьера рольИграет там дурак.Ты в том театре – ноль,Зовут тебя – Никак.Ты там, как манекен,Безмолвный попугай.Ты хочешь быть никем?Я не держу. Ступай!Я все уже сказал.Прощай! Иди домой.Так что же, гдядя в зал,Молчишь ты, как немой?"

АктерМолчу я, пряча боль,Чтоб вслух не зареветь.Прости меня! ПозвольНа сцене умереть…

Золотые мои киевлянки

Перепели всех птиц перепелки,И умолкли их все перепалки.Где вы, девочки, телки-метелки?Где вы, милые,Елки-моталки?

С кем теперь вы, Галинки-блондинки,С благородной осанкой Оксанки?Для кого вы теперь – половинки?Для кого вы теперь – полонянки?

С кем теперь вы, Кристинки и Верки?И верны ли о вас кривотолки?Пионерки мои – староверки,Комсомолки мои, балаболки.

Неужели увяли ромашкиИ замерзли в ночи незабудки?Как живется вам, пташки-Наташки?Как живется вам, Людки-малютки?

Неужели все Нинки – на рынке,А все Анки – в коммерческом банке?Неужели в чулках-паутинкахВаши дочери стали путанки?

Евдокии, Сюзанны и МартыС голубыми, как небо, глазами,Я всех вас не проигрывал в картыИ всем вам изменял только с вами.

Отчего ж так до боли вас жалко,Мои музы, мои однолетки,Неуемные Алки-давалки,Пышногрудые светки-нимфетки?

Я не верю ни черту, ни Вию,Что на Байковом ваши останки.Для меня вы – навеки живые,Золотые мои киевлянки.

Магдалина

Задолго до того, как древний ПесахСтал Пасхою, свою меняя суть,В обычный день семь окаянных бесовИзгнал из моей плоти Иисус.

С тех пор назло досужим кривотолкам,В душе благоговенья не тая,За ним везде, как нитка за иголкой,Беспрекословно следовала я.

Была всегда, Мария из Магдалы,Я рядом с ним среди учеников,Что вещему Учителю внимали,Не разумея смысла его слов.

За то, что, незамужняя девица,В толпе мужчин за ним я всюду шла,Меня считали многие блудницей,Которой никогда я не была.

Мне выпало, за что – не знаю, счастьеСидеть с ним одесную за столомИ, в голос его вслушиваясь, частоПредчувствовать, что будет с ним потом.

И неспроста,Чиста, как голубица,Я перваяСтояла у креста,И перваяПришла к его гробнице,Чтоб убедиться,Что она – пуста.

Меня считал онСамой благовернойИ самой преданной.И не случайно мне,А не кому-тоОн, воскресший, первойЯвился наяву, а не во сне.

И перваяЯ людям возвестилаБлагую весть,Что Иисус воскрес.Но все считали, что я лгунья, илиВ меня опятьВселился адский бес.

Пройдут года.И, не смирясь с утратой,На Капри, в приснопамятном годуЯ с жалобой на Понтия ПилатаК жестокому Тиберию приду.

И кесарю порочному, рябомуИсторию распятого ХристаПоведают с невыразимой больюМои от слез соленые уста.

Но выслушав меня, он усомнится,Похабно рассмеявшись мне в лицо.И я тогда достану из тряпицыОбычное куриное яйцо.

Скажу "Христос воскрес!" – и скорлупаНе сразу – постепенно станет красной,Как кровь Спасителя, которого толпаЗлословила во время страшной казни.

И собственным глазам своим не веря,Маньяк, чревоугодник, мракобес,Воскликнет перепуганный ТиберийДрожащим голосом: "Воистину воскрес!"

Лысая гора

Что-то ведьмы летать перестали на Лысую гору.Знать, за лысых мужчин вышли замуж они все подрядИли клином на юг улетели в осеннюю поруИ на круги своя воротиться забыли назад.

Прежде, помню, лишь свистнешь – на шабаш все скопом слетались:Кто богаче – на ступе, а кто победней – на метле.Беспилотники-бабы, куда же вы все подевались?Тишь на Лысой горе, как покойница в мертвой петле.

А, бывало, вы здесь, непристойные рожицы корча,Разводили костры и одежду сжигали дотла,И смеясь, на луну наводили, бесстыжие, порчу,И плясали, визжа до упаду, в чем мать родила.

Выделялась средь вас та, что самой красивой считалась,Что могла Млечный Путь одним взглядом лишить молока,Что, вербой обернувшись, неистово с ветром сношалась,И была в триста лет ослепительно так молода.

И ходила она, помавая плечами, как пава,Цветом глаз и волос, словно ночь или уголь, черна,И за ней волочилась дурная скандальная слава,Что лишает мужчин она силы, рассудка и сна.

А потом их, целуя, губами надменными губит.Если взглянешь в глаза ей сквозь длинных ресниц камыши,То увидишь ты, сколько таких же, как ты, женолюбов,Сном мертвецким уснули на дне её адской души.

С ней не раз и не два мы играли в Содом и Гоморру.И не раз и не два с ней летали мы за окоемВ древний Киев, на кручи, на клятую Лысую гору.И не раз и не два убивали там время вдвоем.

И не раз и не два с ней потом под ржавеющей крышейЗасыпал я, как снег засыпает Печерск и Подол.Но в объятиях жарких однажды сквозь сон я услышал,Как навзрыд, словно выпь, по ней плачет осиновый кол.

И ее не будя,Оставляя свой запах в постели,Я сбежал на Камчатку,На Дальний Восток, на Кавказ.Но за мною повсюдуЛетели сквозь дни и неделиДве вороны её колдовскихОбезумевших глаз.

Как я спасся от них, я, наверное, вспомню едва ли.Помню только, как загодя, перед Великим ПостомТрое старцев святых ведьмы тень из меня изгоняли,Осеняя чело мне своим чудотворным крестом.

И казалось, навек я забыл чародейку-притвору.Но как только весна, что-то снова мешает мне спать,И опять, и опять меня тянет на Лысую гору,Куда ведьмы давно перестали на шабаш летать.

Нерон. Спекталь

Тихий вечер.Время оно.Рим. Июль.Дворец Нерона.И Сенека возле тронаО законах говорит.И вбегает Агриппина,Как актриса с Малой Бронной,Громко каркая вороной:"Рим горит!"

Рим горит (Аплодисменты)Рим пылает (Крики "Браво!")Полыхает слева, справаРим – столица все столиц,Это зрелище похлещеВсех чудовищных, кровавыхГладиаторских побоищИ ристалищ колесниц.

Как потом напишет Тацит:Все сгорает, кроме Тибра –Термы, пышные палаццо,Храм Юноны и Сенат,И, сбежавшие из цирка,Бродят всюду львы и тигры,И сгоревших римлян трупыС наслаждением едят.

И стоит Нерон, любуясьРыжим заревом пожара,Восторгаясь панорамой,Что видна ему с холма.И, в душе своей ликуя,Он берет свою кифару,И, смеясь, на ней играет,Словно выживший с ума.

И прапрадед Паваротти,Славный правнук Герострата,С наслаждением вдыхаяЗапах дыма, гарь и вонь,Изрыгает он из плотиСочиненный им когда-тоГимн во славу Прометея,Подарившего огонь.

А потом поет о Трое,О несчастном Илионе,От которого осталисьМифы, пепел да зола.И зловещая кометаПредвещает с небосклона,Что ждет та же участь городОдноглавого орла.

И мамаша Агриппина,Глядя с ужасом на сына,Приказавшего кретинамРим поджечь со всех сторон,Вспоминает предсказанье,Что ее убийцей станетСын, однажды возведенныйЕё хитростью на трон.

Акт второй.Вбегает некто.Говорит: евреев секта,Мстя заносчивому РимуЗа распятого Христа,Подпалила все бордели,Все культурные объекты,Ипподромы все и дажеВсе отхожие места.

И, услышав это, кесарьОбъявляет вне законаВсех евреев и выноситИм свой смертный приговор.И его уводят в спальнюМальчик Спор – жена НеронаИ супруг Нерона – бывшийГладиатор Агасфор.

И мудрейший сын эпохи,Слыша, как в алькове охатьНачинают блуд и похоть,И разнузданная страсть,Понимает вдруг Сенека,Что любого человекаПревратить способна в монстраНеобузданная власть.

И как предсказатель, вызвавНа себя огонь столетий,Он и без трубы подзорнойВидит в будущих веках,Как сгорают живописноПервый Рим, второй и третий,От империй всех позорныхОставляя пыль и прах.

Несмотря на это, зрительХлеба требует и зрелищИ актеров заставляетВыходить на крики «бис»,И почти одновременноВновь являются на сценеАгриппина и СенекаИз-за штопаных кулис.

Что касается Нерона –До тех пор, пока с балконаПлебс тирану рукоплещет,Будет вечной роль егоВ исполнении блестящемТо месье Наполеона,То синьора Муссолини,То еще кое-кого.