Они падают – и падает небо. Мы лежим и подняться не можем – погиб тот, кто держал наш мир

Погибают лучшие... И это уже закон, такая общепринятая мантра – сделать постное лицо и, глубокомысленно кивая, проронить:

– Погибают лучшие.

Слушайте, что я вам скажу, и не говорите, что не слушали.

Погибают разные. Гибель на фронте не означает автоматического зачисления в пантеон лучших людей. Выбросьте эту надоедливую мантру, ради бога, и попробуйте сказать просто:

– Человек погиб. Это человек.

Но бывает так, что погибают Те, Кто Держат.

Что держат?

Все.

Они падают – и падает небо. Земля начинает вертеться в другую сторону. Разрушается то, что так долго строилось. И мы лежим и подняться не можем. Потому что погиб тот, кто держал наш мир.

…Каким он был? Неужели действительно лучшим?

Разным он был. Входил в наши жизни или тихо и ласково, накормив очень вовремя фасолевым супом. Или влетая в располагу и с громким возмущением покрикивая:

– Шлеперы! Снова бардак развели!

...начинал наводить порядки.

Или рассказывая очередную байку. Боже, каким он был рассказчиком! Боже, почему мы не включали диктофоны, когда он плел очередной рассказ, а окружающие катались от смеха, держась за животы, где уже побулькивал фасолевый супчик?

Или то был гороховый супчик? В Станице, в том недостроенном ресторанчике. Кто помнит? Почему-то стало важно вспомнить, каким был тот супчик, сваренный им. После того, как он уже наорался:

– Шлеперы!

...и навел порядок.

Я видела и знала, как он смеялся и как он танцевал со своей любимой, безграничной своей любовью. Знала, как он психует и как спокойно и настойчиво рекомендует именно эту машину, вот именно эту, вот смотрите, мамуль, мы сделаем вот так...

Я дважды видела, как он плакал.

В первый раз – когда рассказывал о бое, в который они мчались и не успели. Бой, где гибли побратимы. Он рассказывал с тихим отчаянием, и он не простил тому, кто остановил их тогда приказом.

Кстати, тогда он впервые и назвал меня мамулей.

А во второй раз видела я его слезы, когда он рассказывал, как маленький сын взял мамин телефон, нашел там номер отца и сам позвонил. И спросил:

– Папа, а когда ты к нам приедешь?

– Ваня, ты плакал? – спросила я.

– Мамуля, я ревел белугой, – ответил он.

Он возвращался домой, где Леля и дети. Но снова уходил оттуда на фронт. Без пафоса и высоких слов, потому что он, традиционный оратор на любом застолье батальона:

– Уважаемые братья и сестры, дорогая семья...

...умел сказать о самом высоком самыми простыми словами.

Так был ли он лучшим?

Я не знаю. Но он был таким, без кого жить невозможно. Невозможно сложно.

Он был сердцем нашего мира.

Тем, кто держит этот мир...

Я не знаю, как мы поднялись после его смерти. Мы, наверное, так и не поднялись. Но мы должны идти вперед, хоть так, согнутыми и придавленными весом гроба, где его тело, весом его смерти. Потому что он бы не понял. Потому что нужно идти.

Не стесняясь слез.

Отбрасывая пафос.

Успевая на свои бои, как успел он. Успел почти на все бои.

И на тот, последний.

Тут я писала о нем. Не напишу лучше.

Я иду, Ваня. Хотя и до сих пор не знаю, как можно идти по этому миру без тебя? Без сердца батальона. Без сердца нашего мира.

Да, Ванечка, да...

Иван Дацко. Позывной Эван.

Батальон имени генерала Кульчицкого.

Погиб 17 апреля 2022 года.

Его именем названа улица в Дрогобыче...

Источник: Diana Makarova / Facebook

Опубликовано с личного разрешения автора