Перемирие между Ираном и США "похоронено". Слабый режим действует агрессивно 

После возобновления войны между США и Ираном и нанесения взаимных ударов моя уверенность в том, что я что-то понимаю в этих раскладах, честно говоря, пошатнулась. Надо откровенно признать, что предыдущие расчеты относительно взаимной выгоды от завершения противостояния оказались неточными. Конечно, всегда следует иметь в виду переменные, которые трудно учесть в анализе, ведь слабые сигналы можно некорректно интерпретировать или вообще проигнорировать.

Очевидно также, что письмо Моджтабы Хаменеи, в котором он фиксирует свое разрешение на заключение меморандума, но подчеркивает свое несогласие, я интерпретировал как приверженность к Maslahat-e Nezam ("целесообразность системы"). Это, напомню, как раз тот ключевой "предохранитель", или "кнопка сброса", которая в иранской стратегической культуре теоретически должна была бы разрешать конфликт между идеологическим мессианством и государственным выживанием. Этим вопросом, конечно, озабочен не только я. Вот, например, колонка Джона Болтона в The Wall Street Journal от 12 июля, которая подсвечивает парадокс шатких американо-иранских отношений и недавнего заявления Дональда Трампа о том, что июньское перемирие (Исламабадский меморандум) фактически "похоронено". По мнению автора, Иран сегодня слишком слаб и фрагментирован изнутри, чтобы заключить и, главное, удержать реальный долгосрочный мир. Он строит свои выводы на констатации институционального вакуума после смерти Али Хаменеи и углублении раскола элит.

Отсюда следует, что в Иране сейчас нет "монополиста", который мог бы гарантировать выполнение договоренностей. Другими словами, пока дипломаты пытаются вести переговоры, радикальные крылья (КСИР) и подконтрольные им прокси-сети продолжают атаковать суда в Ормузском проливе. Они действуют автономно, пытаясь доказать свою незаменимость и сорвать любое сближение с Западом. Частично это подтверждается заявлениями самих иранских переговорщиков, которые признают эту "автономность".

Еще один аргумент, который может частично объяснить логику такого поведения, – это экономическое истощение. Слабость режима заставляет его действовать агрессивно. Для шатающейся авторитарной системы пойти на реальный мирный компромисс – это продемонстрировать слабость собственному радикальному активу. Эскалация через прокси остается для них единственным способом сохранить лицо. Стоит отметить, что Болтон является идеологически предвзятым актором с последовательной антииранской позицией, но в данном случае его фактологическая аргументация относительно институционального вакуума и автономности КСИР представляется обоснованной, независимо от позиции автора. Есть еще очень хорошо проработанная аргументация Ибрагима Фрейхата, которая объясняет, почему Ормузский пролив внезапно превратился для Ирана из стратегического рычага в бремя, ограничивающее политическое маневрирование Тегерана.

Все эти переменные проявились буквально несколько недель назад, точнее, именно тогда обрели свое стратегическое значение. И все так или иначе сходится в одной точке – личности верховного лидера, который продолжает существовать в формате "имам гаиб" – "скрытый имам". В иранском стратегическом мышлении долгое время сосуществовали две параллельные линии, о которых я уже писал ранее. Прагматично-государственническая – сохранение Ирана как национального государства и геополитического игрока (линия, которую условно представляют дипломаты и нынешний президент Пезешкиан) и революционно-мессианская – экспорт исламской революции и создание "оси сопротивления" (линия КСИР). Утрата Хаменеи как верховного арбитра создала глубокий разрыв внутри этой культуры. Раньше Хаменеи мог балансировать эти две линии, определяя границы "героической гибкости" (narmesh-e qahramaneh).

Без единого интерпретатора стратегической доктрины КСИР автоматически возвращается по умолчанию к своей базовой идентичности – muqawamah (сопротивлению). Эта идея является фундаментальным легитимирующим мифом режима. Она формирует когнитивную рамку, в которой любой компромисс с "Великим Сатаной" (США) воспринимается не как прагматическое дипломатическое решение, а как угроза самому существованию Исламской Республики. Соответственно, когда система ослабевает экономически или институционально, ее естественная реакция в рамках этой культуры – не отступление, а радикализация. Для иранских элит демонстрация слабости перед внешним миром гораздо опаснее, чем прямое военное столкновение, поскольку она разрушает внутренний миф о непоколебимости. Добавьте к этому институционализированное за последние четыре десятилетия использование асимметричных прокси-сетей ("Хезболла", хуситы, шиитские милиции в Ираке), которое превратилось в ключевой элемент стратегической культуры Ирана. Это его оборонная доктрина в действии – "оборона на опережение" далеко за пределами собственных границ.

Эта связь настолько глубока, что власти в Тегеране уже не могут просто "отключить" эти сети ради мирного соглашения, даже если бы очень хотели. Сателлиты Ирана имеют собственную субъектность, местные интересы и логику выживания. Попытка Тегерана полностью свернуть их деятельность в обмен на снятие санкций разрушила бы всю архитектуру безопасности, которую Иран выстраивал десятилетиями, оставив страну один на один с технологически более сильными противниками без какого-либо буфера.

Попробую подытожить. Мы имеем реальный "кризис арбитра", то есть отсутствие фигуры, которая обладает монополией на определение того, что является "целесообразным". Сама концепция Maslahat сегодня превратилась в оружие фракционной войны между "ястребами" и "прагматиками". То, что раньше было инструментом консенсуса, теперь лишь легитимизирует раскол. Иранская система сейчас находится в состоянии, когда каждый актор имеет право на свой собственный Maslahat, и эти целесообразности ведут в диаметрально противоположные стороны. Это и есть самый глубокий признак институционального паралича.

Источник: Igor Semyvolos / Facebook