Нам не хватает главного. Страны маминой подруги

Мой друг до войны бегал ультрамарафоны.

Он рассказывал, что на самом деле никто не бежит ни в 60 км, ни в 80 км. Каждый бежит "вот до того поворота" и "вот до того холма". Ультрамарафон пугает своей дистанцией – и все разбивают маршрут на понятные фрагменты с четкими чек-поинтами. Я слушал его и думал о том, что наша служба в армии устроена примерно так же.

Нам всем приказано служить до победы – но при этом каждый служит "до отпуска". Или "до ротации". Или "до дня рождения". Реперные точки упорядочивают бесконечность. Делают ее немного ощутимее. И если выпало бежать до горизонта, то символические привалы делают маршрут хоть чуть-чуть более понятным.

Мой первый армейский чек-поинт был на дистанции в 14 месяцев. Тот же АТО. Срок мобилизации. Я не служил до февраля 22-го – и потому все время казалось, что живешь взаймы. Едешь в будущее на плечах тех, кто вытащил на себе первый период войны. 24 февраля появилась возможность вернуть этот долг – и потому первая моя символическая дистанция тянулась до мая 2023-го.

Следом был соблазн ждать третьей годовщины мобилизации. Президент намекал нам на сроки службы, обещал предсказуемость и ротацию. Третью годовщину вторжения насытили ожиданиями. Как потом оказалось – пустыми. Фрустрация военнослужащих отозвалась появлением термина "уклонист" и роста СЗЧ. Стало ясно, что мы бежим бессрочно. Единственное, что меняется – это дистанция между символическими привалами. Каждый раз они становятся все короче. Между моими "холмами" и "поворотами" теперь в среднем проходит не больше месяца.

Наша рота готовится к переезду – впереди у нас бои за Донбасс. Поймал себя на мысли, что последний раз был в Краматорске весной 23-го. Три года тому назад. До войны в такой период обычно помещались две-три страны, несколько фотоальбомов, пара сердечных историй и новое место работы. А за последние три года у меня поменялись разве что коряга и количество седины.

Иногда возникает ощущение, что последние четыре года пришлось участвовать в реалити-шоу на выживание. В конце каждого сезона твое участие продолжают еще на один год. И кажется, будто все вокруг – одна большая девиация, и как только она закончится, вернешься к довоенной норме. А потом вспоминаешь, что довоенной реальности больше нет. Мир менялся без твоего присутствия, и пока ты приобретал новые квалификации – твои гражданские понемногу выветривались. Послевоенная жизнь будет другой. Послевоенный ты тоже. Все, чем ты здесь занимался, – для остальных не более чем сайд-квест основного сценария. Многие решили его пропустить.

Социологи говорят, что в феврале 22-го очереди в военкоматы состояли из тех, для кого ключевыми были ценности самовыражения. Из тех, кому важно принимать решения и брать ответственность. Совершать в соответствии с принципами и не уступать под давлением. За последние четыре года все они успели мобилизоваться, поэтому теперь реклама бригад, построенная на мотивации достижения, которая предлагает "проявить себя" и "доказать себе", обращается к несуществующей аудитории. С оставшимися надо говорить на языке рациональных аргументов, зарплаты и предсказуемости. Что довольно непросто, учитывая, что у них перед глазами пример добровольцев первой волны. Всех, кто больше всего ценил свободу – и в результате ее больше всех потерял.

Споры по поводу качества нашего общества теперь стали главным содержанием дискуссии. Мы говорим о соотношении граждан и обывателей. О балансе прав и обязанностей. О количестве тех, кто живет в долг, и тех, кто тянет за себя и других. Но для окончательного вердикта нам не хватает главного. Страны маминой подруги.

Чтобы сказать, что мы не сдали экзамен, нужно знать кого-то, кто сдал. Страну, в которой оказалось больше небезразличных. Больше тех, кто готов был покинуть старую жизнь и бессрочно надеть форму. Но в том-то и дело, что социология старой Европы намекает, что конкурентов у нас может не оказаться. Что мы рискуем возглавить рейтинг? Что наш уровень сопротивления может стать недостижимой мечтой для тех, кто десятилетиями привык, что безопасность дана им по умолчанию.

Общество не бывает однородным – в нем всегда в большинстве своем будут те, кто сосредоточен на ценностях выживания. Вопрос лишь в том, как много окажется тех, кто сосредоточен на чем-нибудь еще. И может оказаться, что соотношение, которое мы считаем недостаточным, для наших соседей выглядит пределом мечтаний. Недоступным идеалом на случай вторжения. Пока мы сетуем на количество уклонистов, остальные восторженно следят за нашим количеством мобилизованных.

Когда наваливается соблазн разочароваться во всем – я думаю именно об этом. О том, что другие могли не устоять. Что наше сопротивление – это повод для гордости, а не для уныния. Мне, конечно, очень хотелось бы, чтобы соотношение граждан и обывателей у нас было другим, но для наших европейских соседей оно и сейчас может служить примером для подражания.

Правда, все эти соображения будут иметь смысл, если мы устоим. Если дотянем до заморозки – без коллапса на фронте и обрушения обороны. Поэтому до конца четвертого года все чаще ловишь себя на том, что война делает из тебя фаталиста. Ты знаешь, что президент продолжит говорить с нацией о мире, а не войне. Что политики продолжат жить переизбранием, а не фронтом. Что уклонисты придут на выборы, а не в военкоматы. Что тыл до последнего будет стараться не смотреть вверх.

Мой следующий чек-поинт – четвертая годовщина мобилизации. До нее осталось бежать шесть недель. Наше участие в сериале продолжили на пятый сезон.

Источник: "Украинская правда"