Украина не соглашается целовать добрых господ в ручку
Я не видела (и не хочу) сенсационного снимка убитой вчерашним tsапским обстрелом семьи, но обрывки поднятого им обсуждения кружат и в моей ленте. Зацепил аргумент "пусть мир видит" – то, что его кто-то все еще может всерьез использовать на пятый год большой войны (а также после десятков подобных обсуждений, которые, казалось бы, должны были давно и четко обозначить в украинском информпространстве границы того, как нам "смотреть на чужую боль" (с) Сьюзен Зонтаг).
Сейчас я дописываю для печати большую статью о военных нарративах (на основе своей февральской барселонской лекции) и не могу не поделиться несколькими абзацами отдуда: о том, почему мифический "мир" такого как раз не видит и смотреть (кроме специалистов по военным преступлениям и других, вынужденных "по службе") не станет (проверено было еще в первый год), так что это тот случай, когда точно не стоит потакать чьему-то творческому эгоизму за счет нарушения недавно и в муках установленных общественных консенсусов.
Осенью, где-то в ту пору, когда весь мир следил за трамповыми нобелевскими истериками, в нашем информпространстве произошло событие, за пределами литературного пузыря никем не замеченное, а жаль: Артем Чех, один из самых успешных наших прозаиков и, что для контекста важно, ветеран с пятилетним опытом БД, объявил у себя в Facebook, будто ему больше не о чем писать. Мол, наша война за четыре года всем, и нам первым, надоела и наскучила, и, чтобы быть услышанными, мы должны искать для нее каких-то новых форм и слов.
Более широкой дискуссии это заявление, повторяю, не вызвало: украинские медиа – это вообще, как говорил один московский политик о тамошнем парламенте, "не место для дискуссий", обмен мнениями у нас деградировал до формата сетевых "срачей", которые могут качать публику эмоционально, однако новых смыслов не порождают. А тем временем Чех, сознательно или нет, затронул фундаментальную проблему, которая уже давно и вопиющим образом требует серьезной рефлексии и за последний год сделалась видимой не только украинцам. Речь о том, что в вопросах войны и мира наш мир тупо уперся в нарративный кризис – кризис не просто оружия (тут уже все признали, что в XXI веке война ведется иначе, чем в XX-м), а воображения: то есть в практическом применении вот, собственно, что слов и смыслов.
Перед Чехом такой же "нарративный облом" постиг The Guardian: в течение 2022 года они каждые две недели добросовестно высылали в Украину корреспондентов на военные репортажи – и в итоге столкнулись с феноменом, который инженеры называют "усталостью материала": военный репортаж, жанр принципиально сосредоточенный на "внешней", физической стороне войны (на том, "кто, кого и как", с вынесенными за скобки "почему и зачем"), подобно тому, как порнография – на физической стороне любви, – при длительном повторении, как и порнография, "перестает действовать" – публика начинает требовать более сильных возбудителей. Откровенная легкость, с которой после 7 октября 2023 года мировые медиа переключились с Украины "на Палестину", объясняется, не в последнюю очередь, этим самым "нарративным тупиком": всякий сюжет должен как-то развиваться, а бесконечное созерцание все одного и того же, эмоционально изнурительного военного "трехчлена" – руины, беженцы, заплаканные дети – с одной-единственной сопутствующей историей: цветущую страну на глазах у всех тупо и методично превращают в руину – здоровую психику угнетает так же, как угнетало бы вынужденное созерцание пыток через глазок в стене без возможности вмешаться, поэтому возможность отвернуться и тем энергичнее "завопить" в другую сторону естественно воспринимается как освобождение.
Кто-то из украинцев подсказал тогда "гардианам" способ освежить подачу материала – писать не только о военных действиях, но и о том, как Украина на фоне этих действий живет свою жизнь. Идея понравилась, на ротации стали периодически отряжать заведующую отделом культуры Шарлотту Хиггинс, и страницы The Guardian ожили неожиданно "гражданскими" рассказами, которые каждый читатель мог без труда примерить на себя, – об оперных спектаклях, прерванных воздушными тревогами, о переполненных театральных залах и концертах в укрытиях, о нашем переоткрытии своего культурного наследия и битвах за него с бывшей метрополией, идентичностных "ломках" и других подобных интересных вещах, которые постепенно превратили до того неизвестную большинству британцев Украину в трагический, но увлекательный газетный "сериал". Прошлой зимой, во время киевского "ледяного апокалипсиса", этот ракурс подхватили уже почти все ведущие европейские СМИ, заинтересованные в наших "пунктах несокрушимости" и троещинских пикниках с колбасками на гриле тем искреннее, что, как оказалось, блэкауты могут угрожать и европейским столицам, так что украинская "школа выживания" уже не кажется далекой экзотикой. Это и есть тот способ писать о войне, к которому десятилетиями призывал (и тщетно!) Марек Эдельман, один из лидеров восстания в Варшавском гетто, а потом один из ведущих польских спикеров Холокоста, когда говорил: "Я хочу прочитать о том, как в гетто влюблялись, а не как умирали!" (Потому что там и влюблялись, конечно же, – как и в ГУЛАГ, как и в Аушвице: из своего опыта мы уже знаем, что жизнь не замирает ни по гитлеровскому, ни по путинскому указу, она продолжает идти и набухать новыми смыслами и тогда, когда нам кажется, что для нас она закончилась, потому что она всегда больше всякой войны – даже гипотетической ядерной, которой Россия до сих пор ритуально стращает Запад; с этой точки зрения "фейсбучные" записки Елены Захарченко, которая пишет об опыте жизни после того, как в ее дом попала ракета, или Олеси Мамчич, которая после четырех беженских лет вернулась домой с детьми аккурат на зиму "ледяного апокалипсиса" и вела дневник одновременно реадаптации и выживания, являются такой же "военной прозой", как книги Чеха или Чапая.)
Эдельмана, что примечательно, понимали плохо – так же, как теперь плохо понимают нас. Наша нобелиантка Александра Матвийчук, которой приходится чуть ли не больше, чем дипломатам, общаться с "вестернерами", сформулировала это по-своему: Украина "не вписывается в конструкт идеальной жертвы". Проще говоря – не соглашается быть тем беспомощным объектом сочувствия, который, плача, будет целовать добрых господ в ручку за просроченную гуманитарку (не знаю, как в Нью-Йорке, а в Женеве коридоры усадьбы ООН увешаны фотопортретами именно таких "мизераблей" – нуждающимися лицами "третьего мира", детскими, женскими и стариковскими, – и трудно избавиться от ощущения, что 60 тыс. хорошо одетых, ухоженных и накормленных ооновских аппаратников, которые снуют по коридорам мимо этих фотографий, видят в них напоминание не столько о цели своего труда – для этого фотографии слишком "интерьерно"-красивы, декоративны, – сколько о собственной, по сравнению со спрортретированными, привилегированной "инаковости", украинские же беженцы в ЕС такой перспективы не обеспечивают – напротив, порождают неприятное подозрение, что подобная беда может постигнуть любого, независимо от "класса" паспорта).
Пора теперь сделать еще один шаг – и увидеть, что все четыре года мы в своих стараниях найти общий язык с Западом бьемся (в кровь, буквально, потому что все эти недопонимания оплачены украинскими жизнями!) не только о бетон ложных представлений о России и Украине ("вторая армия мира против 22-й") и даже не только о подводную стену российских влияний или пак российских денег (самое простое объяснение, но, к сожалению, далеко не всегда исчерпывающее), но и о гораздо глубже заложенные в западное сознание (и в наше же, наше тоже!) фальшивые идеологические "конструкты": в 100 лет как искаженное и неправильно сросшееся, как бывает после неправильно сложенного перелома, современное понимание войны.
