Если "спасенная Польша" автоматически означает Польшу со Львовом, то о каком диалоге с Украиной может идти речь?
Есть такой польский фильм "Амбасада" 2012 года в жанре альтернативной истории, где главные герои спасают Польшу от начала Второй мировой войны. Фильм так себе, но меня поразила концовка: когда им это удалось, практически первое, о чем героиня спрашивает: "А Львов и Вильно польские?" "А как же иначе", – отвечают ей.
Конечно, такая сублимация характерна не только для поляков. В России вообще жанр "попаданцев" развился как патологическая "злокачественная" субъектность с массовой низкокачественной продукцией с четкой реваншистской идеологией – вернуть СССР, выиграть Вторую мировую еще лучше, уничтожить Запад. Но, возвращаясь к нашим баранам, такие фильмы или, скорее, массовая культура низкого качества, являются чистейшим индикатором того, что реально живет в коллективном символическом поле. Академические тексты фильтруются через рефлексию. Массовая культура воспроизводит символы напрямую, без цензуры интеллекта.
Читайте также
Героиня только что спасла Польшу от величайшей катастрофы в ее истории – миллионы погибших, оккупация, Холокост. И первый вопрос (ок, второй – первый о Дворце культуры, которого нет) – о Львове и Вильно.
Это и есть конденсационный символ в чистом виде (по Мюррею Эдельману, конденсационный символ – это образ или понятие, в котором сконцентрированы коллективные эмоции, память и идентичность сообщества настолько, что он перестает поддаваться рациональной дискуссии).
Кресы – утраченные восточные земли – настолько глубоко встроены в польскую коллективную идентичность, что даже в фантастическом сценарии спасения страны они остаются первостепенным маркером "все ли правильно". Не свобода, не безопасность, а территория как символ полноты польскости.
Если для польского массового сознания "спасенная Польша" автоматически означает Польшу со Львовом и Вильно, то о каком диалоге с Украиной может идти речь, пока этот символ жив? Ведь Львов для украинцев – это тоже конденсационный символ. И эти два символа претендуют на одну географическую точку.
Читайте также
Это более глубокая проблема, чем Волынь. Волынь – это травма прошлого. Кресы – это незакрытая претензия на пространство. И пока она живет в массовой культуре на уровне "первый вопрос после спасения страны", она структурно несовместима с украинским символическим полем.
Как там они уже официально говорят – "Восточная Малопольша"?
Я далек от того, чтобы обвинять режиссеров или польских авторов, которые, возможно, и не думали воспроизводить символическую претензию на Львов, но это воспринимается именно так, потому что это "природно". Это и есть самый сложный уровень проблемы.
И второй момент, который я увидел, – 1939 год как глубинная символическая проблема. Для польского массового сознания "вернуться к норме" означает вернуться к 1939 году со всеми его (NB! – восточными) границами. Для украинского сознания 1939 год – это тоже год катастрофы, но другой: советская оккупация Западной Украины. Обе стороны смотрят на один и тот же год как на точку отсчета, но видят принципиально разные вещи.
И вот здесь возникает вопрос: может ли польско-украинское примирение вообще состояться без того, чтобы обе стороны признали, что 1939 год не может быть точкой возврата ни для кого?
Источник: Igor Semyvolos / Facebook