Часть поляков похожа на немцев начала 1930-х, а вместо евреев – украинцы
Лет 14 назад я возвращался из лондонского Польского института и музея имени генерала В. Сикорского (Polish Institute and Sikorski Museum). Там хранится невероятное количество интереснейших материалов, в том числе для истории Украины. Например, фантастически интересный архив "Украинского бюро" в Лондоне. В тот день я откопировал себе часть материалов о Голодоморе, подержал в руках оригинал машинописного текста Ольгерда Иполита Бочковского о Голодоморе в Украине…
Там тогда работали добрые и очень приветливые люди, с которыми было действительно интересно общаться. Это было настоящее удовольствие общения! И – да, конечно! – мы разговаривали между собой на польском. В тот вечер я возвращался домой к моим друзьям, у которых я остановился, вдоль Гайд-парка в сторону Пикадилли. Навстречу мне шла толпа людей. Все говорили по-польски…
Сначала я решил, что меня немного "поплавило" от избытка общения на польском языке за день и у меня начались какие-то странные галлюцинации – польский язык меня преследует вот уже повсюду. На самом деле мне навстречу шли польские строители. Они возвращались с какой-то стройки и довольно весело обсуждали что-то для них актуальное. В полный голос! Посреди Лондона. Я не заметил, чтобы кто-то из местных проявлял какую-то агрессию к польским работягам. К ним никто не приставал с криками "Это Британия! Спердоляй в Польшу!" И не только потому, что в Лондоне ты можешь раствориться в многообразии толпы, но оставаться собой.
В доме недалеко от станции, где жили тогда мои друзья, через чье-то окно был хорошо виден флаг польской "Солидарности" на стене. Окно оставалось целым. Никому в голову не приходило требовать от поляков в Британии, чтобы они говорили по-английски без польского акцента. Никому в голову не приходило требовать, чтобы поляки между собой говорили "Пош инглиш"! В общем, среднестатистический польский работяга говорит очень громко, будучи убежденным, что вокруг нет никого, кто понимает, что он несет!
В другой раз, когда я приехал к своим лондонским друзьям, польская бригада укрепляла фундамент дома, в котором они тогда жили. Польская брань в целом оперирует ограниченным спектром средств художественной выразительности по сравнению с украинскими эквивалентами. Но этим польским ребятам вполне хватало этого довольно ограниченного арсенала, чтобы коммуницировать все, так сказать, актуальные производственные потребности. Они пользовались этим арсеналом во весь голос и не беспокоясь о том, поймет ли кто-то что-то. Я некоторое время раздумывал: не сделать ли им приятное и не поздороваться на польском, или же не ставить их в неловкое положение. В конце концов мы здоровались на английском. И они даже не догадывались, что я понимал абсолютно все, что они несли за работой.
Я мог бы рассказать еще несколько более-менее комичных эпизодов, которые произошли из-за того, что поляки имеют привычку довольно громко говорить на своем языке за границей, находясь в убеждении, что их там мало кто понимает. Это делает поляков очень заметными. Независимо, где это происходит, – в Швейцарии, на вершине Роше-де-Не, или на пляже в Сандвике, в Осло, или в аэропорту "Лютон". Каждый раз это было шумно, комично, а в случае в "Лютоне" – с вызовом полиции. Потому что чувак настолько напился и разошелся, что утихомирить его без полиции уже не представлялось возможным. Но ни в одном случае никто не говорил полякам: "Валите в Польшу!"
Поляков взяли в Евросоюз со всем багажом: с "Солидарностью" и соучастием в Холокосте, Романом Дмовским и Чеславом Милошем, Болеславом Коминеком и Зигмунтом Лупашком, их ангелами и демонами, польской мегаломанией и комплексом жертвы, со всем блестящим и всем отвратительным, что унаследовала Польша из истории.
С неумением прощать. Да, поляки не умеют прощать. Несмотря на миллионы ежедневных повторений "и прости нам грехи наши, как и мы прощаем должникам нашим" – суть этого постулата выветрилась из повседневных ритуалов значительной части польского общества. Когда-то я написал об этом колонку: потому что мне казалось парадоксальным такое неумение прощать других, несмотря на то, что именно польские епископы в 1965 году обратились с историческим "Прощаем и просим прощения!" Речь шла о том, что прошлое должно остаться в прошлом, давайте создавать новое будущее новой Европы! Но и Болеслав Коминек, и Кароль Войтыла, и Ежи Гедройц – теперь лишь строчки в "Википедии". Польша выбросила их опыт и усилия на свалку.
И это то, что на самом деле пугает! Польша 15 лет назад – это отличница экономической и общественной трансформации. Казалось, что реформы Лешека Бальцеровича и Ежи Бузека привели к неизменным и по-настоящему фантастическим результатам: Польша вышла на траекторию устойчивого роста. И для украинцев польские рецепты выглядели привлекательно как case study, как ролевая модель и пример для подражания! Но тут пробудились демоны. Значительная часть поляков сочетает чувство превосходства по отношению к украинцам со своей собственной виктимностью. Это довольно шизофреническое сочетание, но уже как есть.
Поляки сакрализовали собственный комплекс жертвы, сделали его ключевым элементом национальной идентичности. Украинцы говорят: "Я больше никогда не хочу быть жертвой!" 10 лет назад меня поразил императив гданьского историка (а до недавнего времени – главы Бюро национальной безопасности при президенте Польши) Славомира Ценцкевича: "…Должны четко – так же, как Израиль, – репрезентовать собственную национальную точку зрения. Иначе проиграем борьбу за место поляков как жертв двух тоталитаризмов". Вот это стремление значительной части польского общества выставлять себя величайшей жертвой в истории с украинской или еврейской перспективы выглядит несколько болезненно.
Украинцы пытаются прорабатывать травмы прошлого. Поляки – десятилетиями свои травмы прошлого сакрализовать. А жертва никогда не бывает ответственной за собственные ошибки. Жертва – непогрешима. Это императив виктимности. Нацизм вырос из чувства национальных обид немцев после Первой мировой. Немцы чувствовали себя жертвой обстоятельств, несправедливости, злой судьбы. Нужно было найти того, кто является виновником этого. Они нашли евреев. Значительная часть польского общества сегодня похожа на немцев в начале 1930-х годов. Только вместо евреев у польских ультраправых – украинцы. Когда я вижу в польской прессе сегодня сообщения, что не в Польше, а в Украине формируется культ неонацизма, я чувствую себя растерянным: потому что это то, что психологи называют словом "проекция" – это защитный механизм психики, при котором человек бессознательно приписывает другим собственные чувства, мысли, страхи или желания.
В Польше сегодня каждый пятый голосует за неонацистов: они представлены в Сейме, в Европарламенте, в местном самоуправлении. Покажите мне в Украине хоть одного неонаци в украинском парламенте! Нет. В Украине ультраправые идеи непопулярны. В Польше неонацистские идеи – в тренде. И мы это видим каждый день в сообщениях польских медиа: вербальное насилие перешло в насилие физическое. Когда в польской прессе я читаю о "волне ненависти к полякам" в Украине, я даже не знаю, как это называть! Потому что это даже не проекция, это – хуцпа. В Украине растет не волна ненависти к полякам, а волна разочарования в поляках. И даже не разочарования – смятения! Я, например, уже несколько лет чувствую себя смятенным: как так получилось, что общество, которое для украинцев во многом служило ролевой моделью, превратилось в это вот, во что оно превратилось?!
Когда-то президент Виктор Ющенко любил повторять: "Поляк єден!" – обращая внимание на единство польского общества: мировоззренческое, ценностное – еще 10–15 лет назад именно так выглядело польское общество с украинской перспективы. Теперь все иначе: украинское общество за годы независимости прошло путь от посттоталитарной атомизации через мировоззренческую поляризацию и политическую турбулентность 2004–2014 годов к сложной консолидации и посттравматическому росту. Ключевой тренд, в рамках которого развивается динамика украинцев, – это консолидация. Это заметно по социологическим исследованиям, это заметно по тому, как украинское общество взаимодействует.
Польша сегодня находится в контртренде – дезинтеграция через поляризацию. В условиях большой войны это опасная история. Такое уже было в прошлом: польское общество было так же дезинтегрировано и поляризовано в 1930-х годах. В 1939 году это стоило Польше независимости. Украинское государство в подобных условиях краш-теста в феврале 2022 года не просто выстояло, но и начало пугать польских правых своим геополитическим и милитарным усилением. Польша в подобных условиях в 1939 году оказалась в ситуации, когда армия сложила оружие, а правительство и президент бежали из страны.
Комплекс жертвы, который лелеется значительной частью польского общества, делает польскую государственность уязвимой. Польше необходимо глубоко проработать свой комплекс жертвы. Потому что перед лицом актуальных вызовов Польша становится уязвимой.
Практически каждый день польские медиа пишут о насилии в отношении украинцев в Польше. Украинцев бьют за то, что они говорят по-польски с акцентом. На украинских детей в Польше нападают с ругательствами здоровые жлобы в общественном транспорте и в других общественных местах. Доходит до того, что поляки бьют поляков до потери сознания, потому что кому-то показалось, что тот поляк говорил с украинским акцентом.
Конечно, можно и дальше закрывать глаза на проблему, но с украинской перспективы Польша сворачивает не в ту сторону. Польское общество должно проделать над собой серьезную работу, которую вместо польского общества никто не сделает. Ксенофобия, украинофобия, антисемитизм – это точно не те ценности, на которых построена объединенная Европа. Современная Польша в том тренде, в котором она находится, дискредитирует Европейский союз. На это уже давно смотреть неприятно. А с недавних пор – отвратительно. Польша свернула не в ту сторону.
Источник: Oleksandr Zinchenkо / Facebook
