Клуб читателей
Гордон
 
Публикации ЭКСКЛЮЗИВ «ГОРДОНА»

Дмитрий Гнатюк: Спасло меня то, что на мне семь убитых лежало. Когда трупы разгребали, кто-то закричал: "Тут живой один есть!"

Сегодня на 92 году жизни скончался исполнитель легендарных хитов 1960-х "Два кольори" и "Мой Киев", оперный певец и Герой Украины Дмитрий Гнатюк. Издание "ГОРДОН" публикует его интервью, которое он дал основателю проекта Дмитрию Гордону в 2013 году.

Дмитрий Гнатюк: После двух месяцев на гастролях я уже болел, ничто мне было не мило. Возвращался в Киев, на Владимирскую горку шел, и так хорошо становилось
Дмитрий Гнатюк: После двух месяцев на гастролях я уже болел, ничто мне было не мило. Возвращался в Киев, на Владимирскую горку шел, и так хорошо становилось
Фото: zn.ua
Дмитрий ГОРДОН
Основатель проекта

Охарактеризовать моего собеседника можно одним словом — эпоха: мне кажется, о человеке, чей уникальный певческий дар и невероятной красоты голос ценили все советские лидеры, от Сталина до Горбачева, этим сказано все и сразу.

Кстати, у Дмитрия Гнатюка можно спокойно спрашивать о любом из советских лидеров: еще будучи студентом Киевской консерватории, он пел в Кремле на 70-летии Иосифа Виссарионовича и унес оттуда пакет с закуской и четыре подаренные бутылки любимой сталинской "Хванчкары", Никита Сергеевич просил его "Пісню про рушник" на бис исполнять, а Леонид Ильич так, говорят, любил-обожал, что концерт без его участия и вовсе концертом не считал. В артистической среде до сих пор то ли байка, то ли быль ходит: собирался однажды Брежнев на важное мероприятие, очередную какую-то партийную годовщину, и осведомился, кто по окончании официальной части выступать будет. Генсеку фамилии начали называть, он слушал-слушал да и спросил: "А Дмитрий Ми­хай­ло­вич где?" Ответственные за организацию руками развели: мол, нету любимца вашего, очень далеко, во Владивостоке гастролирует и приехать в столицу никак не успевает. "Что значит "не успевает"? – возмутился Леонид Ильич. – Найти и доставить!"

По приказу Самого артиста во Владивостоке таки отыскали, сняли в срочном порядке с гастролей и в Москву отправили, а чтобы аккурат на концерт ус­пел, кислородную маску надели и в сверхзвуковой истребитель "запаковали"...

Впрочем, что уже о советских вождях говорить, если даже самые натуральные, африканские, в буквальном смысле слова вожди к таланту украинца равнодушными не оставались – маэстро до сих пор вспоминает с улыбкой, как когда-то, будучи на гастролях в Африке, отцом темнокожего ребенка едва не стал.

"Пели мы с Георгом Отсом и Людмилой Зыкиной для вождя племени туарегов, — рассказывает Гнатюк, — и тому так украинские песни в моем исполнении понравились, что отблагодарить по высшему захотел разряду — взять в подарок... ребенка от своей любимой жены предложил. Я в ужасе был: ну как так — разве можно детей дарить, как щенков или вещь какую-то? А сопровождающие за спиной шепчут: "Соглашайся, иначе нам всем тут несдобровать — как пить дать прикончат эти дикари и тебя, и всю делегацию".

Показали мне, в общем, мальчишку годика три — хорошенького такого, как ангелок, только черненького: стоит, перепуганный, к матери жмется, а у вождя гарем огромный: жены-красавицы, детей куча... "Это ж скольким еще певцам раздаривать будет", — подумал я. Соображать что-то надо было мгновенно, а ведь и отказаться нельзя, поскольку обида это смертельная, и брать пацана — абсурд. "Не могу, — покачал головой, — сейчас увезти: мне еще знаете сколько концертов отработать здесь надо? Чего ребенку в песках мучиться? Вот отбуду свои гастроли — и на обратном пути, так и быть, захвачу: хороший сынишка, славный".

Естественно, на обратном пути к туарегам прославленный ба­ри­тон не заезжал — сразу в Советский Союз вернулся. Дома жене обо всем рассказал, вместе над ситуацией посмеялись – и тут звонок: "Алло, Дмитрий Михайлович? К вам тут сын из Африки едет, встречайте тогда-то и там-то". Сначала Гнатюк и супруга его не поверили, потом перепугались, а затем смирились и рассуждать стали, как ребенка по-нашему, по-понятному, назовут, предста­вили, как по Крещатику гулять поведут, как будут украинскому языку обучать, растить, воспитывать... Оказалось, звонок — просто розыгрыш: впечатлениями от поездки по Африке артист имел неосторожность с коллегами поделиться, и те сговорились и решили певца подколоть: мол, бросил, бессовестный, сына в краю далеком, а он тебя все равно нашел: встречай, папаша!..

Таких историй — интересных, забавных и захватывающих — в жизни Дмитрия Михайловича было немало, но и без трагедий не обошлось: погиб в чекистских застенках мечтавший стать моряком красавец брат, навсегда оказалась отрезанной от семьи вышедшая еще до войны за­муж за канадского украинца сестра, погибли или получили увечья на фронте почти все друзья-одногодки — поколение 25-го года: стоит об этом вспомнить — и на глазах у Гнатюка выступают слезы. 

Нам, сегодняшним, трудно, а то и вовсе невозможно представить, как это — знать, в какой на самом деле стране ты живешь, и для тех, кто именно такой ее сделал, петь, улыбаться, жать руку, за здоровье их пить, комплименты выслушивать, награды и почетные звания от них принимать и все время чувствовать себя так, будто на пороховой бочке сидишь, помнить, что в любой момент из кумира во врага народа можешь ты превратиться, и с тобой, ничтоже сумняшеся, точно так же поступят, как когда-то с твоим родным братом, и плевать им, что ты — народный артист, а он был простым студентом. Если захотят – всех уравняют, не зря ведь равенство и братство так горячо проповедуют...

Сильнейшее потрясение, страшные взрывы и контузия поспособствовали тому, что произошла мутация голоса и я запел

 Дмитрий Михайлович, я рад, что снова, в который уже раз, с гордостью Украины встречаюсь, но родились вы, насколько я знаю, в Румынии...

– Ну да – тогда это румынская была территория (улыбается).

 Хорошо румынским владеете?

– Владел, а когда студентом Киевской консерватории был, так получилось, что у меня книжечку Эминеску нашли. Ну, думал, читать буду, чтобы язык не забыть (он очень красивый, на итальянский похож), под газетой в тумбочке своей спрятал, и обнаружили, конечно... Все! – Гнатюк иностранную литературу читает... Такой подняли шум – даже комсомол разбирался: мол, как не стыдно, советская власть вам возможность учиться дала, а вы иностранщиной увлекаетесь?! Я: "Какая же это иностранщина – я там родился!" (смеется). Словом, если бы не Рыльский и Паторжинский, меня бы из консерватории выгнали.

 Сейчас по-румынски сказать что-нибудь можете?

– Очень мало – знания эти будто отрезал: опасно было. Меня и за границу бы не пускали, а так все нормально было: я пел – и людям, и себе в радость, ничем другим не занимался и, слава Богу, до этих дней дожил.

 Почти все ваше поколение Великая Отечественная война уничтожила, а вы ее помните?

– (Удивленно). Я?! – ну я же участие в ней принимал. Дело в том, что в 40-м году девять классов средней школы окончил, а потом на учительские курсы меня взяли. Три месяца там занимался, затем школу ремонтировал, причем не одну, а еще и соседнюю, в другом селе. Работы много было, парни мы молодые, я аж горел, так за все переживал, – в общем, хорошо мы тру­дились, дисциплинированно, и меня учи­телем оставили, а многих коллег на войну призвали. В школу однажды прихожу, а навстречу приятель идет – хороший парень, мы с ним дружили – без руки: так больно стало! А второй без ноги вернулся, и я не выдержал, в военкомат пошел: "Забирайте меня в армию!" – попросил, и тут же на фронт отправили.

 Куда?

– Под Польшу: там, помню, в бомбежку попали – ужас! Почти всех выбило...

 Люди у вас на глазах гибли?

– Ну, я упал, и спасло меня то, что на мне семь убитых лежало.

 Ничего себе!

– Да, и когда трупы разгребали, кто-то закричал: "Тут живой один есть!" Вытащили меня, контуженного, в госпиталь доставили – я там два с половиной месяца, почти три даже, пробыл, а потом нас в вагоны – и ночью куда-то повезли. Куда – не сказали, мы думали, что на фронт, аж смотрю – через приоткрытую дверь табличка видна: "Волга". "Хлопцы, – воскликнул, – мы в тыл едем!" Такая радость была! Привезли нас под Нижний Тагил...

 ...на Урал...

– ...да, туда, где Нижняя Салда. Она сталь, электричество давала – все то, что военной промышленности необходимо, а в Нижнем Тагиле танковый завод находился, из Украины перевезенный, и вот в том краю у меня голос открылся – после контузии, представляете?..

 Ну еще бы  семь трупов на вас полежало!

– (Улыбается). Мутация голоса произошла: сильнейшее потрясение, страшные взрывы и эта контузия поспособствовали тому, что запел. К музыке, если честно, меня тянуло всегда, я ноты читал, партитуру, поэтому хор там организовал – 500 человек (мог и больше набрать – просто желающие все не помещались). Хор получился хороший: в выходные мы пели, в будни работали, поблажек никаких не было. Постепенно о нас узнали, и по субботам и воскресеньям мы начали по Свердловской области ездить и как известные артисты выступать.

"Не надо мне твоих денег, – цыганка сказала. – Ты знаменитым станешь"

 В 45-м году цыганка, читал, напророчила, что большим артистом вы станете, но вы якобы ей не поверили. "Тю, дурна!  сказали,  ну шо ти мелеш?"

 (Смеется). Война окончилась, и 9 мая мы уже победный давали концерт, а потом столы накрыли, нас пригласили, мы немного выпили, закусили, и подходит ко мне Алексеенко, который руководителем танкового КБ здесь, в Украине, был, и говорит: "Дмитрий, подбери-ка парней талантливых, и мы вас демобилизуем, чтобы учиться ехали".

 Вот государство о будущем культуры своей заботилось!  война же только-только отгромыхала...

– Удивительно, да? Я 12 человек отобрал, и уже 16 июня нас демобилизовали, и мы в Украину отправились – радость была колоссальная!

Приехал я в Киев, которого абсолютно не знал, на вокзале вышел, до бульвара Шевченко дошел и не понимаю, куда же идти: направо или налево. Пойду, думаю, направо, и до Бессарабки так дошагал: Крещатик весь искореженный был, битые кирпичи повсюду валялись... До филармонии дошел, – хотя не знал тогда, что это за здание, – и смотрю: Владимирская горка! Красиво так, аж сердце защемило, – я туда! Бегу-бегу, а там альтаночка: остановил­ся возле нее, глянул на Днепр – и сердце сильнее забилось...

 Красота!

– Кручи, река могучая – все это такое впечатление на меня произвело, что Киев на всю оставшуюся жизнь полюбил. В той альтаночке четыре ночи я ночевал (смеется) – и экзамены сдавал в консерваторию. Потом, слава Богу, студентом стал, мне общежитие дали, но жить было не на что: до начала учебного года домой должен был поехать, чтобы хоть какую-то копейку где-нибудь заработать. Выхожу в Черновцах из вагона – и тут цыганка: "Дай погадаю!" "Что там, – ей возразил, – гадать? Я как собака голодный: есть нечего, не то что денег тебе заплатить", – а она: "Не надо мне твоих денег – ты знаменитым станешь". Петь я уже начал, но она-то об этом не знала... Посмеялся, сказал: "Ну, дай Бог...

 ...хотя все равно врешь, да?..

– ...(кивает) твои слова да Богу в уши". А потом в Киев меня вызвали, потому что студент уже, а подевался куда-то, и я уехал.

Брата моего чекисты страшно пытали, и прежде чем расстрелять, позвоночник переломали

 У вас большая семья была, а что со старшим братом Иваном случилось?

– Ой, это, конечно, такая трагедия... В 40-м году он в Высшей морской школе учился...

 ...советской?..

– ...нет, румынской – в Констанце, и тут Буковину к советской Украине присоединили. На каникулы он приехал, еще когда границы не было: перешел ее, месяц дома побыл – и пора возвращаться. Я его на станцию проводил, мы расстались и больше не виделись. На границе, которую уже обустроили, брата остановили, сказали: "Вы пропуск должны взять, в Черновцы надо вернуться", – он в штаб, или как оно тогда называлось, отправился, и его арестовали. Умер Иван в страшных муках, причем мы ничего об этом не знали. Лишь пять лет назад все открылось.

 Информацию в архивах нашли?

– Случайно знакомого из нашего села встретил и спросил: "Василий, ты где работаешь?" Он ответил: "В архиве", – и это очень меня удивило: будто нарочно человек был мне послан, чтобы о брате что-то узнал. А мама ведь чувствовала, что Иван погиб: когда в Черновцах бывала, к той тюрьме приходила (плачет), на колени падала и молилась... И вот пять лет назад этот Василий свидетельства раскопал: перед тем как брат дышать перестал, чекисты его страшно пытали, а скончался он именно в тех застенках. Он очень талантливый был!  вот как у меня певческий талант, так у него способности к языкам были: все ведущие европейские языки знал! Молил: "Не мучайте! Вы же не понимаете меня, переводчика дайте...".

 А чего от него добивались  чтобы шпионом себя признал?

– Да. Он переводчика с английского, французского, румынского, чтобы объясниться, просил, а ему: "Ничего, мы тебя русскому научим...". Издевались как хотели, а потом расстреляли.

 Это правда, что и позвоночник переломали?

– Правда. Где похоронен Иван, никто не знает, – огромная трагедия (плачет) для нас всех, потому что такой парень красивый, талантливый, умный – и ни за что погиб...

 Смотрите, какой интеллигентный город был Черновцы: простой студент столько языков знал!

– Все молодые люди, жившие там, языками владели, но у Ивана особый талант был.

 Вы когда-то рассказывали мне, что и вас в НКВД вызывали и били...

– ...ну, били, конечно.

 Сильно?

– Не так чтобы очень, но пару раз так по мордахам врезали, что чуть сознание не потерял. Потом работать на них предложили, но я отказался: "Нет, только учиться буду".

 Вы еще студентом были?

– Да. "Я, – сказал, – Родину свою люблю, и если увижу, что кто-то ей враг, вам сообщу, но агентом становиться не собираюсь".

 Страшно было, когда били?

– Естественно (улыбается) – это же НКВД, Владимирская, 33. Я очень хорошо все помню, но, слава Богу, молодой был, так остро, как сейчас, не чувствовал: побили сильно, а вышел – и будто не было ничего. Больше, кстати, никто меня никогда не бил, это первый и последний раз было.

И еды не было, и купить было не на что. То какой-то пирожок перехватывал, то шелуху картофельную варили

 Вы у великого певца Ивана Паторжинского учились...

– ...у величайшего!..

 ...и, думаю, именно благодаря ему со Сталиным встретились...

– (Смеется). Нет, не ему. Иван Сергеевич категорически против того был, чтобы кто-то из его студентов в хоре работал, ненавидел это! Негодовал: «У тебя голос красивый, ты должен сберечь его и школу не потерять, а ты в хор хочешь?» Совмещать это невозможно было, и он, в принципе, прав был. Он вообще интересным был человеком, во-первых, а во-вторых, когда на ноги стал и уважение завоевал, за это какой-то отцовской добротой людям платил. Когда жена его (Снага ее фамилия, очень видная была женщина!) к нам в класс приходила, она понимала, что мы там голодные сидим, поэтому по дороге пирожок покупала и в руку кому-то совала...

 Как же вы пели  голодные?

– Не знаю, но голод был настоящий!

 Неужели совсем еды не было?

– И не было, и купить было не на что – студенты же.

 Ну хорошо, а что за день вы съедали?

– То какой-то пирожок перехватывал, то шелуху картофельную варили, то суп – неизвестно из чего (смеется).

 И такие голоса были!

– Да, очень красивые, будто природа компенсировать то, что война забрала, хотела. Какого ни возьми певца – прекрасный! Был вот такой Червонюк – замечательный бас и человек хороший, товарищ мой, а потом еще и кум, за что от органов мне досталось: детей крестить было нельзя...

 Итак, день рождения Сталина, 70-летие, юбилей...

– Было дело... (Улыбается).

 Сталин  это "наше все", а рядом с ним еще и Мао Цзэдун сидит, и Дмитрий Михайлович Гнатюк, тогда еще просто Дмитрий, поет  волновались вы сильно?

– Не то слово! – даже объяснить, что чувствовал, не могу, такая дрожь била! Но сперва о прекрасном человеке хочу сказать – руководителе народного хора...

 ...Веревке?

– Да. Григорий Гурьевич депутатом от Киевской области был и часто меня приглашал, чтобы куда-то с ним съездил и две-три-четыре песни спел...

 Деньжата какие-то за это давал?

– Да поесть хотя бы, а в тот раз я сказал ему (в Фастове как раз с избирателями встреча была): "Вы знаете, я бы с большим удовольствием выступил, но посмотрите: негде заплаты ставить, совсем обносился...". Он посоветовал: "Ты, Дмитрий, как всегда поступай: на сцену выходишь, улыбаешься задушевно, как умеешь, поешь – и задком-задком за кулисы". Ну, я так и сделал, а назавтра он мне деньги приносит – в консерваторию, которая на Львовской площади тогда находилась, где сейчас институт театральный, – дает и говорит: «Купи костюм, рубашку белую, туфли – все, что нужно".

Мне было ужасно стыдно те деньги брать, но положение было безвыходное. Напротив консерватории комиссионный магазин как раз находился. Зашел я туда, смотрю – костюм темно-зеленого цвета висит, и так он мне понравился! "Боже, – думаю, – хоть бы подошел!" Прошу продавщицу: "Можно примерить?" Она посмотрела на меня, голодранца: "А деньги у тебя есть?" – "Есть!" – "Меряй!" Как на меня сшит! Купил я костюм, рубашку, туфли – и, так сказать, артистом стал: будто специально мне кто-то одежду пошил.

 Это вам откуда-то свыше при­слали...

– (Смеется). Солдаты или офицеры, наверное, с войны привезли и в комиссионку сдали. Честно говоря, я очень счастлив был – назавтра надел костюм, к Веревке, чтобы поблагодарить, пришел, а он: "Знаешь, а ты неплохо выглядишь. Мы завтра в Москву едем – поехали с нами!" Я: "Поехали!" – ответить "нет" просто не мог...

 ...а зачем, он не сказал?

– В том-то и дело, что нет. Приезжаем мы в Москву, и я узнаю, что в Большом театре выступать будем, на 70-летии Сталина. Смотрим в зал, а там с правой стороны Сталин и Мао Цзэдун сидят!

"У каво учишся?"  спросил Сталин.  "У Паторжинского".  "Славный пэвэц  паклон ему пэрэдай!"

 Это в каком году, Дмитрий Михайлович, было?

– В 49-м. Я какую-то песенку запевал...

 Что именно, не помните?

– Нет, и вот после концерта к Веревке какой-то чиновник из Министерства культуры подходит. "Кто из ваших артистов пару украинских песен спеть может – завтра еще один будет концерт". – "Да вот тут студент консерватории есть". Подходят ко мне: "В два часа мы вас забираем". 

На следующий день сел я в машину, еду – и вижу вдруг: в Кремль заезжаем! Понимаю уже, что выступать перед Сталиным нужно, а я даже еще не обедал  так волновался, смогу ли выдержать? Привели меня к большим дверям  в Георгиевский зал, обыскали предварительно и велели: "Стойте здесь, пока не скажут, что ваш выход. Отсюда  никуда!" По-моему, больше двух часов простоял...

 ...не евши?

– С самого утра (смеется), и тут команда, наконец, поступает: "Приготовьтесь. Сейчас пять шагов вперед, в трех шагах от вас аккомпаниатор сидит, он уже играет, вы должны "Дивлюсь я на небо» петь". Я вышел... Как шел, не помню – словно под наркозом был. Полегчало, уже когда запел (поет): "Дивлюсь я на небо та й думку гадаю...".

 Как красиво!

– И вы знаете, все затихло – наверное, хорошо пел, а потом сам Сталин поднимается и говорит: "Гдэ работаеш?" – "Я студент консерватории". – "У каво учишся?" – "У Ивана Сергеевича Паторжинского". – "Славный пэвэц – паклон ему пэрэдай! Что ты ещо нам спаеш?" А я песню выучил, которую нигде еще не исполнял (напевает)

Если на празднике с нами 
встречаются 
Несколько старых друзей,
Все, что нам дорого, припоминается,
Песня звучит веселей.

Ну и дальше:

Тост наш за Родину,
тост наш за Сталина,
Выпьем и снова нальем!

Весь зал за мной подхватил! – у Сталина ведь юбилей...

 Триумф получился!

– Когда закончил, упал бы там, честно, если бы не поддержали (плачет) – такое состояние было. Сталин сказал: "Са­дыс, пакушай", – и я сел. Там такие знаменитые были певцы, как Лемешев, Козловский, красавица и симпатия Сталина...

 ...Давыдова?..

– ...да, бас один знаменитый – фамилии из памяти повылетали... Я пирожочек взял, откусил, а проглотить не могу. От испуга...

 В лицо Сталина вы всматривались, разглядеть его поближе хотели?

– Не до того было, хотя, конечно же, пел для него, и глаза мои к нему устремлены были. Мне понравилось, что он чуть-чуть улыбнулся: это более-менее меня успокоило.

 Вы же высокий, а он небольшого был роста...

– Да, низенький, и, между прочим, сказать, что по нему было видно, какой он жестокий и грозный, не могу – нормальный человек. Когда Сталин умер, к власти Хрущев пришел, который...

 ...благоволил к вам, насколько я знаю...

– ...да, с теплотой относился. Помню, какое-то совещание по вопросам сельского хозяйства шло, главной темой там кукуруза была, и я несколько песен спел, красивых таких... Публика меня горячо принимала, а Хрущев подошел и сказал: "Дмитрий народного артиста, когда на юбилее Сталина пел, не получил, поэтому мы ему звание народного артиста СССР сейчас присваиваем".

 Это вообще уникальный случай...

– ...согласен...

 ...и я поясню, почему. На тот момент вы заслуженным артистом УССР были, следующая ступенька  народный артист УССР, но уже через два года после получения первого звания вы народным артистом Советского Союза стали  карьера блестящая!

– (Смеется). А сколько за эту карьеру концертов отработать пришлось? Знаете, когда за границу я выезжать начал, такие контракты подписывал – от пе­регрузки с ума можно было сойти! Только, мне кажется, потому, что в селе вырос и босиком по холодной росе ходил, закалился и смог ее выдержать. Ну, например, в Австралию и Новую Зеландию поехал, контракт подписав, что за два месяца 57 концертов отработать должен – сольных, в трех отделениях!

 Без фонограммы, я уточню...

 (Смеется). Тогда ее просто не было! Благодаря технике пения я справлялся: у меня mezza voce было прекрасное и piano – forte, может быть, брал не очень: 57 концертов все-таки....

После того как Иван пропал, мама, когда в Черновцах бывала, падала у тюрьмы на колени и Господа просила, чтобы душеньку его схоронил

 В СССР талантливых певцов было немало  школа хорошая, но вы все равно выделялись, и, честно скажу, я вас очень любил, еще маленьким на ваши концерты и оперные спектакли ходил. У вас безупречная техника вокала, красивейший голос и тембр, который ни с чьим не спутаешь, а диапазон какой?

– Рабочие две октавы, а mezzа voce я и "до" брал, и "ля" внизу...

 А как тихо вы могли петь!

– Да, piano, pianissimo – это моя гордость! Голос я сохранил, но в таком возрасте организм абсолютно меняется, той краски нет. Иногда свои записи слушаю, очень песню "Вівці мої, вівці" люблю: там я беру "до"! (Поет): "Ду-ду-ду-ду, ду-ду-ду-ду, ду-дуууууууу...". Единственная песня, где эту ноту я брал: никто больше из баритонов не мог.

Дмитрий Гордон и Дмитрий Гнатюк Фото: Феликс Розенштейн / Gordonua.com
Дмитрий Гордон и Дмитрий Гнатюк. Фото: Феликс Розенштейн / Gordonua.com

 50 лет жизни вы Киевскому оперному театру отдали: и солистом были, и директором, и худруком, и главным режиссером, множество оперных партий перепели, весь, по сути, классический репертуар  и итальянский, и русский, и украинский...

– ...и французский...

 ...а любимая ваша партия какая?

– Больше всего я Остапа в "Тарасе Бульбе" Лысенко любил – сопереживал ему, когда он над трупом Андрия поет: от этого с ума можно было сойти! Ну а любимый мой композитор – Верди: гениальный он, плодовитый – столько опер написал, и их нелегко петь, потому что все они для выдающихся голосов. Верди не может исполнять...

 ...лишь бы кто...

– ...да, потому что обязательно mezzа voce нужно, а piano – где-то там, его чуть-чуть. Вся вокальная партитура Верди мелодикой насыщена, и равнодушным к нему быть невозможно. Я оперу "Риголетто" очень люблю, хотя, когда в образ героя своего входил, она для меня чересчур сложной была. Сейчас Риголетто обычным человеком изображают, а ведь это шут, кривой, горбатый  он сам о себе так говорит!

 И это к тому же сыграть надо  не только спеть...

– Где бы я ни выступал, у нас или за рубежом, все отмечали, что на первом месте у меня актерская игра, а потом уже голос.

 В пору вашего вокального расцвета в Киеве много прекрасных композиторов было, песни писавших: Платон Майборода, Александр Билаш, Игорь Шамо... Песенный репертуар у вас был выдающийся  я до сих пор и "Стежину", и "Ясени", и "Марічку", и "Чорнобривці", и "Черемшину" помню...

– ...даже я столько не назову (смеется)...

 ...а еще ведь "Два кольори" и "Пісню про рушник" не упомянул  это вообще классика! Самая любимая ваша песня какая?

– Трудно сказать – кстати, песни, которые пел я, не все исполняли.

 Почему?

– Потому что без mezzа voce и piano браться за них нельзя, а не у всех, хоть и голоса красивые, это было, так что тут еще и природа большую роль играет: одним все можно петь, другим – лишь какие-то определенные вещи. Мне вот в "Cевильском цирюльнике" Россини петь очень нравилось – даже если устал или неважно себя чувствовал, тут же в этот образ вживался, когда вступление своей арии слышал.

 Настоящий артист!

– И все как рукой снимало!

Песни... (Задумчиво). "Пісня про рушник" до слез меня пронимала – когда умерла мама, не мог ее петь.

 При жизни она ее слышала?

– Да.

 Плакала?

– Не она – я (плачет). Мама очень тяжелую жизнь прожила: шестеро нас в семье было... Она настоящей была матерью – очень нас всех любила и за каждого переживала. После того как Иван пропал, она, когда в Черновцах бывала, падала у той тюрьмы на колени и Господа просила, чтобы душеньку его схоронил: чувствовала, что там он погиб...

 Проклятое государство какое-то было, правда? За что, почему столько жизней забрало?

– Вы знаете, я, честно говоря, думал уже, что не выдержу, какое-то антипартийное отношение у меня появилось. Вокруг уверяли, что "партия – наш рулевой", а я по-своему рассудил: партия нами управляет, но жить мы для своего народа должны. Я прекрасные песни пел, по всем их пронес континентам...

 ...а "Два кольори" вообще целая судьба, биография, в песне уместившаяся!

– Да, а я еще "Вівці мої, вівці" вам называл – она для меня с человеком одним связана (фамилию называть не буду). Я там слова чуть-чуть изменил, петь стал "Вівці мої, вівці, вівці та отари...", а раньше же Крушельницкая пела: "Вівці та й барани...". И вот один наш певец из Львова (как звали, не скажу, потому что очень его уважал – хороший был баритон) вышел эту песню в Октя­брь­ском дворце исполнять, где в первом ряду руководство наше во главе со Щербицким сидело, и выдал: "Вівці мої, вівці, вівці та й барани..." – и на Политбюро показал! (Хохочет). Те: "Ах ты, сволочь! Убрать его!" Так что было ему с вівцями..

По просьбе Хрущева "Пісню про рушник" по два-три раза пел. А Брежнев "Ой ти, дівчино, з горіха зерня" обожал  плакал!

 Никита Сергеевич Хрущев, повторюсь, ваши песни очень любил, а "Пісню про рушник"  особенно: когда слышал, я знаю, всегда плакал...

– Да, это так: по его просьбе я по два-три раза ее пел плюс когда после концерта на ужин приглашали – посидеть, поговорить... А Брежнев "Ой ти, дівчино, з горіха зерня" обожал – тоже плакал!

 Видимо, вспоминал о чем-то...

– Скорее всего, о любви (улыбается).

 Хрущев интересной был личностью?

– Очень! – всегда все угадывал.

 Интуиция была развита?

– Да, а еще к Владимиру Васильевичу Щербицкому с особой теплотой я относился – много добра он мне сделал, выручал часто...

 Мудрый был человек?

– Безусловно. Однажды на съезде ка­ком-то я спел: "Україно моя, Україно, я для тебе на світі живу" – и большие неприятности нажил.

 Почему?

– Много отзывов было, мол, Гнатюк бандеровскую песню поет, и вот Щербицкий меня вызывает: "Как же так? Что ты там натворил? Ну-ка спой мне", – и я спел.

 В кабинете?

– Ну да – акустика там хорошая, все собрались под дверью послушать, а дело, как с вівцями й баранами, в одном слове было: Украина-то в песне упомянута, а какая? Советская, радянська, но это не уточнялось. Владимир Васильевич послушал, охапку писем-доносов взял, вот так сгреб и со стола скинул: "Пой!" Понимаете, любил человек Украину, хотя коммунистом, первым секретарем ЦК Компартии республики был!

 Леонид Ильич Брежнев тоже ведь от украинских песен млел...

– О!

 Сентиментальный был?

– Очень!

 Просто так, за жизнь, вы с ним разговаривали?

– Я, Дмитрий, общался с ним, когда он еще относительно молодым был, но прежде чем рассказать об этом, другую историю вспомню. Поехал я как-то в составе делегации советских артистов в Африку – Георг Отс еще с нами был, эстонский певец знаменитый, и Люда Зыкина: по просьбе Никиты Сергеевича Хрущева мы в странах Северной Африки выступали.

 Славное трио!

– Тем не менее условий для концертов не было никаких: ни сцены, вообще ничего. Бочки, на них – доски, микрофоны отсутствовали, но вы знаете, как ни странно, звук был хороший – от песка отражался. Мы каждый день пели, а еще коньячку добавляли французского, потому что врач советовал – следил, чтобы ничем не заболели: нечисти-то там всякой много... В Африке три месяца провели, и, когда домой я вернулся, выйдя из самолета, упал на снег родной и целовать его стал (смеется).

 А что же Брежнев?

– Он еще Генеральным секретарем ЦК КПСС не был...

 ...председателем Президиума Вер­ховного Совета СССР только...

– ...да, и как раз перед поездкой той в Африку подошел ко мне на одном банкете с женой и сказал: "Дима, ну потанцуй с Викторией Петровной – мне кое-какие дела нужно доделать". Ну, танцую я, а вокруг красивых молодых девчат столько!

 Дивлюсь на годинник та й думку гадаю...

– ...чому я не сокіл, чому не літаю? (Хохочет). Он, слава Богу, пришел – часа в три ночи, в "келью" какую-то пригласил, там стол накрыт... Я говорю: "Но у меня в семь утра самолет!" – "Ничего, задержим". Дал распоряжение из гостиницы вещи мои забрать, часов в пять в машину свою меня усадил – и в аэропорт я уехал.

 Видите, а могли ведь жену у него отбить!

– Ну да (хохочет).

Привез я полмиллиона долларов, а на таможне мне так прикурить дали: "Как вы могли согласиться? Вас же могли убить, попросту руку отрезать..."

 Фурцева к вам как относилась?

– Ой, замечательно! Я ей за то благодарен, что однажды на совещании, где многие деятели искусства присутствовали, сказала: "Давайте Дмитрия Михайловича Гнатюка поздравим – у него 57 миллионов пластинок вышло!"

 Ничего себе!

– Вы представляете? А дисков сколько! Хоть бы копейку какую за это получить...

 Цифра невероятная!

– Ну так в одном Союзе столько выходило, а еще же за рубежом... Раньше у меня государственные льготы были: за квартиру, за воду, за свет не платил, а пять месяцев назад сказали: "Платите!" (смеется). Думаю: "Господи, или я мало для страны своей сделал? – столько ей валюты принес!". Помню, в Австралию и Новую Зеландию поехал...

 ...где 57 концертов дали...

– ...полмиллиона долларов для Родины заработал, и главное, валюты тогда в Госконцерте не было, так они попросили, чтобы лично привез. Ну, там уже этим посо­льст­во советское занималось: купили мне кейс...

 И вы сами такую сумму везли?

– Да, полмиллиона в руках держал, а дома 50 тысяч долларов должен был получить.

 Надо было там и оставаться  с кейсом...

– Ну нет, этого сделать не мог: здесь я счастлив, а там давно бы уже без Украины помер.

 Вам, значит, 50 тысяч пообещали...

– Да, а я же знал, что один концерт по контракту 12 тысяч долларов стоит... В общем, привез эти деньги, а на таможне мне так прикурить дали: "Как вы могли согласиться? Вас же могли убить, попросту руку отрезать...". Я: "Но не отрезали ведь, я доехал! Вот деньги, я тут!" Когда в Госконцерт валюту доставил, там считать взялись и мне отсчитывать: до 20 тысяч дошли – и все. Спрашиваю: "А еще 30?" – "Не положено". – "А 57 концертов за два месяца отработать положено?"

 И не дали?

– Нет (улыбается): я в суд подал, но только то отсудил, что месячная норма – пять концертов или спектаклей. Тысячу долларов сверху получил – и бай-бай...

 За что руководитель советской Ук­раины Петр Шелест пообещал вас своими руками убить?

– А-а-а... За то, что характеристику в театре мне не давали: типа, сволочь такая, по заграницам ездит, бандеровцам всяким поет...

 Завидовали?

– Да, особенно секретарь парторганизации, тоже певец (фамилию называть не хочу – пускай душе его на небесах будет спокойно).

 И что Шелест?

– Он сказал: "В театре характеристику тебе не дают, а я дам, но если ты, не дай Бог, за границей останешься, смотри: этими вот руками убью!" – а ручищи большие такие, впечатляющие... Я заверил его: "Не волнуйтесь, – мне оно надо? Я Украину люблю, где босиком по росе бегал, где в детстве овечек пас, – мне здесь нравится. Может, не такой уж я мудрый, но в свою землю, в свой народ и в свои песни влюблен и от этого счастлив" – все!

 С Горбачевым когда-нибудь вы общались?

– Да.

 И какое впечатление он произвел?

– Хорошее. Виделись, и не единожды, но каких-либо деловых отношений не было – просто всякий раз, когда я в концерте правительственном участвовал, он подходил, поздравлял, говорил, что ему мои песни нравятся.

Когда тебе за 50, с чистого листа начинать поздно

 В 60-е и 70-е годы благодаря зятю Хрущева Виктору Петровичу Гонтарю, который директором Киевского оперного театра был, здесь целая плеяда великолепных певцов блистала. Некоторых из них позже в Большой театр пригласили: Бэла Руденко туда ушла, Юрий Гуляев...

– ...и большую ошибку сделали.

 Не смогли потом там полноценно работать...

– Это во-первых, а во-вторых, когда тебе за 50, с чистого листа начинать поздно, все прошло... Наш театр был одним из лучших во всем Союзе: помню, как первую свою оперу здесь поставил – "Князь Игорь"...

 ...которая на предыдущие постановки была не похожа...

– ...ну да, потому что видение музыкальной режиссуры у меня принципиально другое, а вторая моя опера – "Тихий Дон". На конкурсе спектаклей на советскую тематику, в котором Большой театр, Кировский, Свердловский участие принимали, – словом, главный и шесть крупных, моя постановка первое место заняла, я еще и премию получил. Богатым никогда не был и сейчас не богат, хотя и не беден, но не скрою: обрадовался.

 Вас в Большой приглашали?

– Несколько раз, и квартиру в Москве, казалось, все, не смогу с ним работать, ухожу. Поехал в Москву квартиру смотреть, встретился там с Никитой Сергеевичем: какое-то событие отмечали, ужинали... Сказал ему: "Вы знаете, наверное, я сюда перееду". Он: "Прекрасно!" – "Да, но мне очень не хочется". – "А что слу­чилось?" – "Да вот, с зятем вашим не поладили...". Мы просто в Исландии были, и Гонтарь сказал, что артистам по пять тысяч долларов заплатил, но какие пять тысяч? Были суточные какие-то, сущая мелочь – остальное он растратил, а возвращать в Гос­концерт должны были я, Чавдар, Руденко... Хрущев тут же его пропесочил: "Таких людей, как Гнатюк, любить мы должны – если еще раз подобное сделаешь, не будешь директором". Все утряслось...

Сбрасываю шкуру тигра и голый в одной повязочке перед публикой остаюсь

 Ну а с Запада, где много и ус­пеш­но вы гаст­ролировали, предложения, от которых трудно было отказаться, поступали?

– Не то слово! В Австралии, например, новый оперный театр строили – там так меня слушали...

 ...там же и ук­раинцев много...

– ...да, но сначала они мне как советскому гостю бойкот устраивали, а потом, когда узнали, кто такой Гнатюк, моими поклонниками стали. Когда улетал, тысяч пять народу провожало – в посольстве перепугались, что меня украдут (смеется). "Любые условия выдвигайте, – в Австралии мне говорили, – мы тут же контракт подписываем!"

– Жалеете сейчас, что не согласились?

– Не-е-ет, абсолютно, и я вам уже сказал, почему. Есть и еще одна история не­большая. Однажды к нам в театр на гастроли знаменитая французская певица Бланш Тебом приехала. Думал, уже фамилию за­па­мятовал: все на свете позабывал, хотя она меня, наверное, долго по­м­нила...

 Красивая была женщина?

– И красивая, и интересная – меццо-сопрано у нее, но ей уже было под 40.

 Ну, еще ничего...

– Хороша была – пела у нас Кармен, а я – Эскамильо, а в "Аиде" она Амнерис была, а я – отцом Аиды, Амонасро. Знаете, к этой роли по-настоящему я готовился: негром гримировался, снизу только повязочка была... Ну, мне, слава Богу, мама такую комплекцию подарила, что и голый мог выйти, и вот, когда фараон меня спрашивает (по-украински поет): "Хто ти, хто ти?" (на итальянском, конечно), я отвечаю: "Отець її. Рубався я, шукав я смерті, та лишивсь живий", – после чего шкуру тигра сбрасываю и голый, в одной повязочке, перед публикой остаюсь.

 На сцене Киевского ордена Ле­ни­на и ордена Тру­до­во­го Красного Зна­ме­ни академического театра оперы и балета имени Тараса Шевченко?

– Да (смеется), и гостью это, видимо, возбудило: мол, смотрите, так гри­мируется – как же потом нужно мыться!.. В общем, Бланш мне сказала: "Приглашаю тебя в "Метрополитен-опера". Я в ответ: "У нас это только через Госконцерт решается". Она: "Я – Бланш Тебом".

 А вы: "А я  Дмитрий Гнатюк"...

– (Смеется). Она настаивать стала: "Ме­ня весь мир знает, и я прошу тебя выступить в этих двух спектаклях со мной". Я подумал: "Эх, была не была!" – и поехал. Без Госконцерта...

 А как?

– Купил билет...

 И вас отпустили?

– Никто меня не отпускал, захотел – и... (смеется). Отработал, в общем, в "Метрополитен-опера" два спектакля, и столько ши­карных статей об этом там написали! Дескать, у нас тоже знаменитые есть баритоны, но один длинный и худой, второй – толстый и низенький, а тут вышел...

– ...красавец!..

– ...еще и голый. Публика не отпускала – такие аплодисменты были, вы себе не представляете! Вот последний спектакль прошел, мне 10 тысяч долларов заплатили...

– ...по тем временам...

– ...огромные деньги...

– ...вы их в карман...

– ...да, и домой собираюсь, а за прощальным ужином мне говорят: "Может, мы с вами контракт подпишем, чтобы вы приезжали к нам или здесь жили?" Я ответил: "Ну, приезжать могу, но постоянно тут у вас жить – нет, у меня дома семья". – "Ну так и давайте такой подпишем контракт, согласно которому вы приезжать станете: мы вам звонить будем, а вы к нам ездить и баритональные партии исполнять". Я и подписал, а назавтра газеты все раструбили, что советский певец Гнатюк в Америке согласился работать!

Прилетаю в Москву, человек из Госконцерта встре­чает и говорит: "В гостиницу не идите – прямо в Госконцерт: там вас уже ждут". Только я дверь открыл – сразу вопрос: "А где ваш гонорар?" Я 10 тысяч вынимаю, а чиновник их раз – и в шухлядку! "Дайте, – говорю, – хотя бы 400 долларов, которые мне полагаются!" – "Нет, вы наказаны и пять лет на гастроли ездить не будете". Как у Шевченко: "Доборолась Україна до самого краю...".

– И не ездили?

– Через несколько дней меня в Москву на концерт позвали, а там Никита Сергеевич сидит, народ хороший – работники сельского хозяйства, за кукурузу ответственные, и таким я успехом там пользовался, так всем понравился, что за ужином Хрущев еще раз "Пісню про рушник" спеть попросил. Спел я и думаю: "Была не была, еще раз на зятя пожалуюсь", – и рассказал, что Гонтарь жизни мне не дает, узнал о поез­д­ке американской – и все гастроли накрылись. Никита Сергеевич тут же родственника набрал: "Если еще раз тронешь его – как горлица полетишь, чтобы рта мне не раскрывал!"

Звоню сестре в Канаду: "Приезжай, здесь поживешь не­множко", – а она: "Я уже оттуда уехала. Здесь у меня вся жизнь прошла – тут и помирать буду"

 Вы трагическую историю брата Ивана рассказали, а сестра ваша Анна, на­сколько я знаю, в Канаду эмигрировала...

– На побывку к соседям родственник приехал, они познакомились, и ее тот парень забрал. Это в 37-м году еще было...

 Вы с ней потом встречались?

– Конечно – каждый раз, когда в Канаде оказывался.

 С сестрой видеться не запреща­ли?

– Нет. Ну, следили за мной, конечно, и люди, которые сопровождали меня, были, но беседовать они нам не мешали. Я всег­да, когда мог, с ней встречался: сестра очень хотела назад, на Родину, и, честно скажу вам, сильно переживала. Она, кстати, еще жива!

 Вот это да!

– Ей 92 года.

 Фантастика! Когда вы последний раз виделись?

– Давненько. Звоню, приглашаю: "Приезжай, здесь поживешь не­множко", – а она: "Я уже оттуда уехала. Здесь у меня вся жизнь прошла, внуки-правнуки – тут и помирать буду".

 Как разбросало всех!..

– (Разводит руками). Сестра – человек, замечу, домашний, политикой никогда не интересовалась.

 В Киевской опере, как мы уже сказали, великие режиссеры, дирижеры, пев­цы были, а са­мы­ми вы­да­ющи­ми­ся кого вы считаете?

– Я искусство Елизаветы Ивановны Чав­дар любил – это мирового уровня, безусловно, певица, очень мне баритон Гришко нравился...

 ...народный артист Советского Союза...

– ...да. Слишком добрым и ласковым Михаил Степанович к молодежи не был, критиковал нас страшно: шпана, мол... Ко мне относился нормально, мы, можно сказать, дружили, но эта дружба ровно до того длилась момента, как на сцену я выходил: когда он слышал, какой у меня успех, пережить этого не мог (смеется). Болел, бедный, сахарным диабетом, очень ослаб и в 70 лет почти уже не пел. И вот у него день рождения, и я как секретарь мест­кома говорю: "Хлопцы, давайте Гришко поздравим!" Ну, на зарплату ему за месяц сложились, коньячок взяли, закуску, цветы, а перед этим я к нему обращался, чтобы пару копеек на другие дал именины – была у нас работница Тосенька, пожилая женщина лет под 90. Он меня послал: "Чего это я той старухе день рождения справлять буду?" – и это запомнил. Когда мы пришли и поздравили его, он на колени упал, благодарил... Первый тост я за выдающегося певца поднял, и он сказал: "Дима, прости меня за то, что отказался тогда денег для Тоси дать".

 Видите...

– Да, славным певцом был, и пел бы дольше, если бы не болезнь.

Еще авторитетом для меня Борис Гмыря был, Лариса Руденко – партнерша моя прекрасная. Многих можно назвать, я со всеми коллегами в хороших был отношениях.

Раньше пили в театре здорово. Зубарев вообще на сцене падал и встать не мог

 Кроме Гришко и вас в Киевской опере немало ярких баритонов было  это и Анатолий Мокренко, и Николай Кон­д­ратюк...

– ...он, правда, мало у нас пробыл...

 ...как сказал мне сын Никиты Сергеевича Хрущева, Контргнатюк его называли...

– ...да-да...

 ...Гуляев еще, Ворвулев...

– Юра мне очень нравился, а Николай Ворвулев был хорош, но (щелкает пальцем по шее) вот это дело никак бросить не мог...

 А ведь тоже народный артист СССР!

– Он стихийный певец был, и это ему мешало.

 Как же вы уживались  баритоны такие? Подводные камни какие-то были?

– Нет (отмахивается), а если и были, внимания на них не обращали, каж­дый свою тропку в искусстве нащупать старался.

 Творческая все-таки была атмосфера...

– Совершенно верно. 

 Вы говорите, Ворвулева водка погубила, но ведь и Юрий Гуляев выпить любил...

– ...и умер очень рано – в 52 года.

 Многие вообще певцы за воротник закладывали?

– Очень многие – пили в тот период здорово.

 Вы  нет?

– Нет, это невозможно!

 Почему?

– Потому что занят был делом, которое очень любил: ну как это – выйти на сцену и алкоголем пахнуть?

 И координация ведь сразу другая по­яв­ля­ет­ся...

– ...ну конечно!

 Часто солисты на сце­ну пьяными выходили?

– Ворвулев – да.

 А правда, что некоторые перед зрителями падали, а подняться уже не могли?

– Случалось, но раньше. Был такой Зубарев – до нас еще: падал на сцене и встать не мог.

 Евгения Мирошниченко яркой певицей была?

– Конечно, но неуравновешенной.

 У них ведь жесткое про­тивостояние с Бэлой Руденко было...

– Потому что она себя так вела.

 Руденко?

– Нет, Мирошниченко. Я, кстати, на гаст­роли в Канаду однажды собирался и думал: "Надо бы Женю взять – знаменитая певица, голос бо­жественный...

 ...уникальный...

– ...и так далее". Пригласил – и потом сильно жалел...

 Почему?

– Так вела себя.

 Как?

– Мелочи какие-то выискивала, всем звонила, деньги у людей брала... Не должна народная артистка Со­вет­ско­го Союза так поступать.

Соловьяненко против украинского языка выступал, негативно относился к театру... Как певца его еще мож­но было принять, но актером плохим был

 Дмитрий Михайлович, а что в театре с Ана­толием Соловьяненко случилось  еще одним прославленным певцом, народным артис­том СССР?

– (Вздыхает). Все рассказать не могу... Голос у него сильный был, однако, видите, и в Италии он учился, и в Америке пел, а певцом европейского уровня стать так и не смог.

 Как в Европе, петь не умел?

– (Разводит руками). Увы.

 Почему же тогда звание такое и Ленинскую премию получил?

– Понимаете, это Москва – он же против украинского языка выступал, негативно относился к театру... Как певца его еще мож­но было принять, но актером плохим был.

 Не Лемешев, не Козловский и не Атлантов?

– Абсолютно.

 Жена Соловьяненко Светлана говорила, что ее супруга театр убил,  это так?

– Ничего подобного! (Воз­му­щенно). Как это – "убил"? Это невозможно! Вначале мы с ним дружили, и я говорил: "Толя, ты высокими нотами злоупотребляешь, а они плохо на сердце влияют – во всех справочниках это написано", – а он посылал всех и верха держал до бесконечности – вот они и дали ему... У него просто школы не было, певческой и артистической, и артис­том он очень посредственным был: когда в "Сельской чести" пел, правой ногой раз-раз-раз, то есть на сцене двигаться не умел, ничем не мотивированные движения делал... Никто, правда, ему ничего не говорил, потому что не дай Господь что-то сказать!

 Теноры же чересчур впечатлительны...

– Да, конечно, а вообще относились к нему хорошо, уважали. Он не всегда уважал...

– За тем, как сейчас в театре его сын Анатолий, главный режиссер Национальной оперы Украины, работает, вы следите?

– Не хочу эту тему затрагивать – это непрофессионально все, такой ситуации быть не может. На такой должности человек с широким образованием должен находиться, с талантом, а получить народного артиста Украины, Шевченковскую премию и так далее просто так... Я промолчу.

 Дирижеры, режиссеры и хормейс­теры мирового уровня в Киевской опере были?

– Конечно!

 Стефан Турчак?

– Безусловно.

 Лев Венедиктов?

– Тоже. У нас прекрасные дирижеры были: Константин Симеонов, потом Турчак, очень талантливым режиссером был Крушельницкий (я многому у него научился), Стефанович, который, правда, недолго поработал – умер... Вообще, все руководители оркестра и хора, которые со мной работали, выдающиеся.

 Когда-то в Киевскую оперу попасть нереально было, люди через окна лезли, через служебный вход про­би­ра­лись  да как угодно, только чтобы в зале оказаться, а вот сегодня молодежь в оперу ходит?

– Не очень, да и мне репертуар не нравится. Ну, вот мои спектакли...

 ...они, кстати, еще идут?

– Да – "Аида" и "Травиата": ос­таль­ные закопаны. Ждут новые руководители, чтобы время прошло и можно было по-новому их "прочитать" – "Наталку Полтавку" вот сделали, но знаете, черт-те что вышло.

 А вы ходите, смотрите?

– Безусловно: слежу за спектаклями – а может, мои постановки реанимируют? Нет. Понимаете, у меня своя концепция режиссуры, я не по клавиру ставлю, не по тексту, а по партитуре, но чтобы всю драматургию партитуры на сцену перенести, нужно музыку знать (улыбается), а кто ее знает? Я, ваш покорнейший слуга, а тут пришел человек... (Пауза). Нет, ничего хорошего сказать о нем не могу.

 Помню, когда я маленьким был, вы заходили иногда в зал в антракте и люди вставали, овации вам устраивали... Сейчас, когда входите, они звучат?

– Стараюсь, чтобы меня никто не видел...

 Ну, вы и тогда старались...

– (Смеется). Не хлопают уже. Отхлопали...

Сколько лет мы с женой вместе? Да всю жизнь

 Ваша жена Галина Макаровна  известный ук­ра­ин­ский филолог...

 ...доктор филологических наук, лауреат Государ­ст­вен­ной премии СССР.

 Сколько вы лет вместе?

– Да всю жизнь.

 Хорошо как сказали, но вы, во-первых, артист, во-вторых, красивый мужчина, в-третьих, популярная личность, всегда на виду. Девушки наверняка за вами вились, а романы случались?

– (Смеется). Ой, столько комп­лиментов вы мне сделали...

 Но это же правда!

– Знаете, я не святой, чтобы девушки мне не нравились, но и в этом своя концепция у меня была: если будешь лишнее себе позволять, идеалы свои растеряешь. Хорошо все-таки, когда в тебя пальцем не тычут и не говорят: "Вон он, такой-сякой пошел...".

 Ну допустим, но вот поехали вы в Нью-Йорк с Бланш Тебом: она яркая женщина, вы видный мужчина  и что, ничего?

– Ей-Богу, ну вот вам крест! (Крестится) – никогда этого не делал.

 И что-то в жизни, я думаю, потеряли...

– Конечно, но что-то и приобрел. Я знал людей, которые это любили: они очень быстро со сцены уходили. Искусство и энергия взаимосвязаны: энергию теряешь – все, а пение, как великий Борис Романович Гмыря говорил, из того же места выходит, что и любовь (смеется). Славный он был, вы знаете – я наблюдал за ним и с него брал пример.

 При немцах во время оккупации пел, за это потом пострадал...

– Время такое было – чрезвычайное. Мне очень жаль, что так получилось, но что поделаешь?

 Вы толк в искусстве знаете, картины коллекционируете, а кого из художников любите больше?

– Трудно сказать. Когда этим делом увлекся, все, что понравится, покупал, а потом решил: буду только украинскую живопись собирать.

 Кто в вашей коллекции есть?

– Да все знаменитые.

 Яблонская?

– Не-е-ет, это сов­ре­менница наша, я современников не собираю. Мои художники постарше: Васильковский, Левченко, Пимоненко – все наши звезды изобразительного искусства, а кто из них лучший, слож­ный вопрос. Васильковского – да, люблю, Пимоненко есть очень хороший – базар, например. И у Васильковского тоже базар и Крым, пейзажи, Левченко очень достойный художник...

 А это правда, что в вашей коллекции даже Малевич имеется?

– Маневич, который в Америке жил, – две картины, необыкновенно красивые. За них его дочь большие деньги мне предлагала, но...

 Искусство дороже денег?

– Да, безусловно. Может, я и пошел бы на это, однако она хотела, чтобы за одну картину музей заплатил: мол, я и так 40 полотен ему подарила, а мне торговаться с ними зачем?

 Вы, я знаю, с Максимом Рыльским дружили  интересным он был?

– Невероятно! Во-первых, это был человек очень высокой культуры, и когда что-то ему не нравилось, просто молчал, но если понравилась, например, песня – народная или современная, восхищался, всем об этом рассказывал...

 И поэт к тому же прекрасный был...

– Чудо! – один из последних могикан наших украинских.

Душа до сих пор поет – даже во сне

 Вы народный артист Советского Союза, Герой Социалистического Труда и Герой Украины  даже не знаю, есть ли у нас еще люди, у которых две такие геройские звезды разных стран...

– Почти нет (улыбается).

 И депутатом союзным вы были...

– ...три созыва!

 ...и депутатом Верховного Совета УССР...

– ...один созыв – больше не выдержал...

 ...и депутатом Верховной Рады уже независимой Украины...

– Тоже единожды: не хватило меня!

 В политике тем не менее вы все от а до я знаете, а вот сегод­няшняя Украина вам нравится?

– Понимаете... (Пауза). Она мне всегда нравилась, но сказать, что сегодня это шедевр, не могу. Все почему-то не так, как хотелось бы, происходит, а дело в том, что без любви к Украине во благо ей действовать невозможно.

 А много при власти людей, которые Украину не любят, правда?

– Абсолютная!

 Еще и похваляются этим!

– Да, в речах своих. Боже, чем же вы хвастаете? Ну будьте людьми культурными – вы ведь в XXI веке живете...

 ...в европейской стране...

– Нет, не хотят.

 Вы почетный житель Черновцов, своей малой Родины, и Киева, и очень трогательно сегодня рассказывали, как впервые в столицу приехали и на горке Владимирской ночевали... Скажите, сегодняшний Киев, не­мно­го другой, нравится вам или нет?

– Если честно, мне больше тот Киев нравился – вот как ни странно. Когда за границу ездил, тяжело было: шум, машины гу­дят, а Киев был тихим. После двух месяцев на гастролях я уже болел, ничто мне было не мило, и когда возвращался, на второй день на Владимирскую горку шел, там, где в юности четыре ночи провел, садился, и так хорошо становилось – прекрасно!

 Сейчас туда ходите?

– Не так часто, но бывает. Иногда тяжело на душе, а стоит с Владимирской гор­ки на Днепр посмотреть – и память к той идиллии уносит, которую впервые, будучи молодым, почувствовал.

 Дмитрий Михайлович, вам 89 лет ис­полняется: какое оно  ощущение возраста?

– Конечно, он чувствуется, и болезни дают о себе знать. Чего вот я с палочкой хожу? Ногу сломал и восстановиться никак не могу – шкандыбаю: ну надо же такое! Так бездарно сломал – просто ужас!

 На улице или дома?

– Дома.

 89 тем не менее – это много?

– Думаю, что нормально, но еще годик до 90 было бы неплохо.

 Жить до ста хочется?

– Вы знаете, никогда не терять любовь к жизни стараюсь. Доволен тем, что имею возможность с молодежью работать, науку о музыкальной режиссуре передавать – я хочу ее передать: с собой уносить зачем? Нужно, правда, музыку знать – это ведь не просто "тру-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля" пропеть, это когда в драматургию ты углубляешься и то раскрываешь, что как музыкальный режиссер раскрыть должен, а если не можешь, не музыкальный ты режиссер. Вся драматургия в партитуре заложена, и ты переносишь эту партитуру на сцену, каждый такт музыки осмысливая и понимая...

 Душа до сих пор поет?

– Даже во сне (смеется).

 Когда просыпаетесь, голос проверяете?

– Сейчас привычки такой уже нет, с возрастом это уходит, но я доволен, что еще могу пропеть, не раз это делаю, и мне очень нравится, что в состоянии образ того или иного романса раскрыть, по-настоящему смысл передать. Если в таком возрасте у тебя и голос есть, и еще в голове кое-что осталось, все, значит, в порядке.

 Дмитрий Михайлович, я счастлив, что сегодня мы встретились, что еще раз к вашему творчеству, к вашей личности прикоснулся. Я вас очень люблю...

– ...и я вас...

 ...и поскольку голос у вас еще есть и глаза горят, попрошу напоследок одну из самых любимых моих песен ис­пол­нить  "Ясени". Пускай люди услышат, как в 89 лет великий украинский певец звучать может...

– (Поет)

Ясени, ясени,
Бачу вас за селом край дороги...
Вот видишь, сбился! Давай лучше другую. (Поет).
Як я малим збирався навесні
Піти у світ незнаними шляхами,
Сорочку мати вишила мені
Червоними і чорними,
Червоними і чорними нитками.
Два кольори мої, два кольори,
Оба на полотні, в душі моїй оба,
Два кольори мої, два кольори,
Червоне 
 то любов, 
а чорне 
 то журба...

 Браво!

Если вы нашли ошибку в тексте, выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter

КОММЕНТАРИИ:

 
Уважаемые читатели! На нашем сайте запрещена нецензурная лексика, оскорбления, разжигание межнациональной и религиозной розни и призывы к насилию. Пожалуйста, не используйте caps lock. Комментарии, которые нарушают эти правила, мы будем удалять, а их авторам – закрывать доступ к обсуждению.
 
Осталось символов: 1000
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ
 

 
 

Публикации

 
все публикации