Джемилев: Сына моего россияне как заложника держат – до 15 лет ему светит, а то и пожизненное 

Окончание. Начало здесь.

На открытке Сахаров написал: "Мустафа, сынок! Хватит голодать, твоя смерть только обрадует наших врагов"

– Слушайте, 15 лет сидеть, столько голодать, столько ужаса пережить... О том, что диссидентом стали, никогда не пожалели?

– Жалости, в том числе и к себе, не было – было убеждение: если что-то начал, надо доводить до конца, потому что отступать – это не из моего кодекса чести.

– Жизнь, между тем, человеку только один раз дается, и не думать об этом вы не могли...

– Во время той большой голодовки меня судили, к двум с половиной годам лишения свободы приговорили и свидание дали – в омской тюрьме. Зашли мать и старший брат, мама расплакалась, ей стало плохо, ее вывели, а брат сказал: "Слов таких, чтобы переубедить тебя, у меня нет, но все же один аргумент имеется – не знаю, подействует он на тебя или нет...".

Мы через стекло беседовали, он достал из кармана открытку и к окошку этому прилепил, а это от Сахарова открытка была, и он, кстати, в мемуарах своих вспоминал: "На другой день после приговора родные Джемилева решили добиваться свидания с ним, и я написал Мустафе письмо, в котором уговаривал его прекратить голодовку, длившуюся уже девять месяцев (с насильственным кормлением). Быть может, именно это письмо, о существовании которого было известно начальству, объясняет, почему родным дали свидание. Голодовку Мустафа решил прекратить – я был этому очень рад". Там, насколько я помню, такие слова были: "Дорогой Мустафа, сынок! Я сделал все что мог, и сейчас прошу об одном: хватит голодать, твоя смерть наших врагов только обрадует". И действительно, я остался в живых, наверное, благодаря Сахарову.

– Он, получается, вас спас?

– Да, столько обращений делал, в какие только организации не писал – и в ООН, и в Организацию "Исламская конференция": весь мир, чтобы мне помочь, на уши поставил, и когда я его просьбу увидел, решил: отказывать нельзя. В тот же день заявление о снятии голодовки написал, меня в тюремную санчасть перевели, и Елена Боннер, супруга Сахарова (они вдвоем на мой процесс приезжали), специально на неделю осталась – ситуацию контролировать. Откуда-то соки доставала, медикаменты, которых тюрьма никогда не видела, и благодаря ей меня выходили.

– Могу только представить, какая "любовь" у вас глубоко внутри к советской власти и коммунистам, а вот сегодня, проходя по коридорам Верховной Рады мимо людей, которые коммунистами себя называют, в лица им плюнуть не хочется?

– Ну, это же не те коммунисты, которые нас депортировали... Нет, кое-кому все-таки хочется плюнуть, особенно тем, кто в это тяжелое время, когда наша страна с засланными террористами борется, твердит, будто гражданскую войну против собственного народа мы развязали. Наглые лжецы, лакеи...

– ...такие же точно, как раньше...

– Ну, среди них разные есть, конечно, – например, у нас в Комитете по вопросам прав человека, национальных меньшинств и межнациональных отношений один коммунист значится, Василий Самойленко... Он никогда сам не выступает – просто включили его в этот список, и ничего дурного я от него не слышал, или вот, скажем, замечательный поэт Борис Олийнык, которого сами коммунисты из своих рядов выгнали, – он ведь тоже нормальный человек, и у меня прекрасные с ним отношения.

Чтобы попасть ко мне, мой солагерник Витя должен был перепрыгнуть запретную полосу, а в тех, кто это делает, часовой имеет право стрелять без предупреждения

– Хороших людей в лагерях вы встречали?

– Вы знаете, лагерь – это такое место, где человек кристаллизируется: там и отпетые негодяи бывают, которых заживо можно сжигать, потому что пробы негде ставить,и готовы они на подлость любую, а бывают прекрасные люди – свою честь отстаивают и знают, где тот предел, заходить за который нельзя.

Один пример. В лагерях много людей было, которые информацию о том, что вокруг меня творится, давали, в том числе даже осведомители оперативной части. Ко мне почему-то никаких предубеждений у них не было, и иногда они меня предупреждали, и вот однажды, в Приморском крае это было, разговор относительно меня подслушали – что Джемилева или дураком нужно сделать, или срок ему продлить. Посадили меня по какому-то случаю в изолятор, я голодовку объявил, и часа в три или четыре ночи вдруг окошечко открывается, маленькое такое, зарешеченное, и товарищ мой, солагерник, спрашивает: "Мустафа, чем могу я тебе помочь?". Чтобы понятно было, что поступок его означал, надо схему рисовать (чертит на столе пальцем): смотрите, здесь лагерь находится, а там, на границе с запретной полосой, изолятор, и прежде чем ко мне попасть, этот человек должен был запретную полосу перепрыгнуть, а в тех, кто это делает, часовой имеет право стрелять без предупреждения.

Я бумагу и карандаш попросил, он ответил: "Я так и знал" – и листок и ручку протянул, и я письмо Сахарову написал, в котором свои обстоятельства изложил. Вот это Витя – так того парня звали: не диссидент, не правозащитник, а просто порядочный парень, с которым дружеские отношения у нас сложились.

Как-то у меня о самых тяжелых моментах в лагере спрашивали – это во время предпоследнего срока в Магадане было. Приводят меня к начальнику лагеря, а тот говорит: "Сейчас тебе бумагу дадут (он вообще всегда на "вы" со мной разговаривал, а тут вдруг такой хамский тон) – и ты напишешь, что от всех своих дурацких взглядов, от Крым-рым отказываешься, и впредь нормальным советским человеком будешь, а если не напишешь, никогда отсюда не выйдешь и вот этих людей (из тумбочки фотографию моей жены с ребенком достал) больше не увидишь. Советская власть и не таких, как ты, ломала, понял?". Это конец 85-го был...

– ...уже перестройка началась...

– ...Горбачев про демократию стал рассказывать, а тут что было, то и осталось...

– До Магадана еще не дошло...

– ...как будто 52-й год! Ну, мне надо было как-то ему ответить, и я произнес то, во что сам, откровенно говоря, не верил, причем таким же тоном, каким он со мной заговорил. "Слушай, – сказал, – начальник, ты же вообще по жизни шестерка: сделаешь, что твое начальство тебе прикажет, поэтому вершителя моей судьбы из себя не строй. Твоя советская власть скоро развалится, и вы, как крысы, по углам прятаться будете (вот говорю это – и сам удивляюсь: 85-й год, какой там развал!), а я увижу своих детей обязательно, но дай Бог, гад, чтобы ты своих не увидел!".

– Так и сказали?

– Да, и услышал: "В изолятор его!". Ну, что такое изолятор, я знал давно, но оказалось еще хуже: в камеру завели, а там трое или четверо мордоворотов... Сразу понял: пресс-хата – это такая камера, где заключенные сидят, у которых твердый заказ: убить, искалечить, что угодно сделать, и за это никакой ответственности они не несут, все на какие-то разборки и случайно вспыхнувшие драки списывают. Максимум, что им сделают, если кого-то убьют, – по полтора года к их 13 или 14 добавят. Эти отморозки из своей камеры вообще не выходят, потому что за такие дела на зоне их могут прирезать, но администрация за выполнение "работ" наркотиками их снабжает, водкой, чаем.

"Все, – я подумал, – это конец", и опять произошло чудо! Через несколько камер Володя Заикин такой сидел – мелкий разбойник, но у нас с ним хорошие отношения были, он немножко английский язык изучал, а у меня много разных учебников было, я их ему давал, и вот он мне на английском кричит: "Мустафа, где ты, что с тобой?" – и я тоже на английском отвечаю: "Камера такая-то, pressing chamber".

Буквально через минуту другой голос из той же камеры, где Заикин сидел, раздался – по-русски, но с грузинским акцентом...

– Вор в законе, наверное...

– Он самый! "Шистая хата, ви миня слышите?". – "Да, Гога, говори!". – "Там к вам палитыческого бросили – хоть волос на галавэ тронете, знаете, да, что с вами сделаю?". Эти все начали переглядываться: воры в законе – такая публика, от которой и администрация не спасет... Потом один из отморозков мне посоветовал: "Сейчас будет проверка – выйди из камеры и скажи, что мы тут скандалим и сюда больше ты не войдешь, но так громко, чтобы все слышали". Это было разумно, потому что когда весь корпус слышит, что ты сказал, в случае убийства или чего-то еще, когда следствие начнется, кто-то да скажет: мол, этот человек предупреждал, что с ним неладное может случиться. Так, собственно, я и сделал. Меня в другую перевели камеру – там стукачи тоже сидели, но другого рода: пытались задушевные беседы о планах на будущее вести (улыбается).

– С ворами в законе у вас хорошие отношения были?

– Не то чтобы хорошие, но по сравнению с той шантрапой у них интеллект повыше, хотя, что моральные устои тоже высокие, не скажешь. Вот, например, слышал я их философские рассуждения о том, как должен себя вор в тех или иных обстоятельствах вести. Допустим, убегает он от ментов и скрывается, но где именно – маленький мальчик заметил. Следом бегут менты, они могут спросить у ребенка, а он может ответить – что вор в законе сделать должен?

– Зарезать мальчика?!

– В том-то и вопрос: зарезать или нет? – ведь ни в чем он не виноват. Оказывается, убить все-таки нужно, потому что воров в законе мало...

– ...а мальчиков много...

– ...и из этого еще может какой-нибудь...

– ...стукач...

– ...комсюк или мент вырасти – такая вот "философия".