Образцова: Может, Бог даст еще на небесах, на том свете, не­множко попеть 

Еще 28 веков назад Гомер ломал голову над тем, как же Елену Прекрасную, из-за которой Троянская война началась, описать, чтобы все поняли: она была неотразима. Кожу белее снега воспеть? Но в некоторых краях обожают смуглянок. Сравнить тонкий стан с тростинкой? Однако многие племена именно пышные формы ценят. Соболиными бровями восхититься? Так кое-где в угоду моде их вовсе выщипывают... Слишком уж у разных народов каноны красоты отличаются, и все-таки универсальную формулу древнегреческий поэт нашел: когда Елена Прекрасная проходила мимо, старцы вставали... Вот и я с восторженными эпитетами "немеркнущая звезда", "большой голос Большого театра", "легенда" и "femme fatale русской оперы" мудрить не стану, скажу просто: когда Елена Образцова, о которой недавно документальный фильм "Елена Прекрасная" сняли, на сцену любой оперы мира выходит, зал от мала до велика встает...

Концертмейстер великой певицы Важа Чачава собирался уже написать о ней книгу, но, подумав, от этой затеи вдруг отказался. "Почему?" – удивилась Елена Васильевна. "Все равно мне никто не поверит", – вздохнул он, и действительно, ее жизни, наполненной музыкой, любовью и страстью, с лихвой хватит на несколько голливудских фильмов – достаточно сказать, что петь ей приходилось со сломанной рукой, загипсованной ногой, полуслепой, а какой бы сценарист рискнул живописать, как оперная дива спускается с трапа самолета к поклонникам с авоськой, в которой лежат ноты? Для Образцовой же это естественно было: мол, даже если багаж потеряется, концерт все равно со­сто­ится.

Для государственной казны Елена Васильевна не один миллион заработала (в валюте, естественно) – видимо, за это советская власть и ношение крес­тика ей прощала, и непролетарское происхождение, ведь первые свои годы будущая примадонна провела в питерской огромной 10-комнатной квартире дедушки. В их семье до сих пор вспоминают, как он, будучи директором какой-то фабрики, чемодан с зарплатой для работников забыл в поезде. Деньги, естественно, никто не вернул, и тогда бабушка отнесла свои бриллианты в "Торгсин" – расплатиться благодаря этому удалось со всеми.

Отец певицы, заместитель министра тяжелого машиностроения СССР, протолкнуть дочку на сцену отнюдь не пытался – в те годы умные люди, пережившие сталинские репрессии, предпочитали давать детям другие профессии. Свою Леночку Василий Образцов даже к главному дирижеру Ленинградской капеллы Александру Анисимову отвел, и, прослушав девочку, корифей, как и было условлено, авторитетно заявил: "Петь тебе не надо – лучше чем-то более практичным заняться", но она думала иначе и втайне от родителей в Ленинградскую консерваторию поступила. Папа после этого год с Еленой не разговаривал и, только когда дочь со Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Хельсинки с золотой медалью конкурса вокалистов вернулась, сменил гнев на милость.

Благодаря международному успеху юную Образцову заметили и пригласили в Большой театр – это случилось на третьем курсе, так что консерваторию ей пришлось экстерном заканчивать. После прослушивания она, тогда еще хрупкая девушка с ногами-спичками, дожидалась приема рядом с кабинетом директора театра, и стала невольно свидетелем того, как прославленную Ирину Архипову спросили, что о талантливой новенькой солистке та думает: будет ли из нее толк? "А-а-а, – отмахнулась дородная примадонна. – Дитя войны...": с тех пор Елена Васильевна только так Ирине Константиновне и представлялась, тем более что лет до 40-ка оставалась худышкой – только коленки торчали.

Блистательная Об­раз­цова, безусловно, советской была певицей, но в экс­портном, улучшенном, что ли, варианте: безмерно талантливая, остроумная, аристократичная и с работоспособностью стахановки. Утром она могла на студии записываться, днем – в фильме Дзеффирелли крупными плана­ми сниматься, вечером – петь спектакль: сцена, служение музыке были для Елены Ва­си­ль­ев­ны, по ее признанию, сладкой ка­торгой.

Всего в ее репертуаре 85 оперных партий, и хотя сегодня мы удивляемся, как много за свою карьеру она успела, сделала бы куда больше, если бы не распоряжение Госконцерта, согласно которо­му артистам ездить на зарубежные гастроли более 90 дней подряд запрещалось. За ней, обладательницей "образцового" меццо-сопрано, в очередь лучшие оперные театры мира выстраивались, а вот в Большом, как ни странно, за почти полвека ни одного спектакля специально на нее – народной артистки СССР, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий – не поставили, ни одной премьеры она не спела – это было привилегией Архиповой.

Впрочем, Бог с ними, с этими званиями и наградами: для меня и бесчисленных поклонников Елена Васильевна – лучшая Кармен ХХ века, а годы, которых она не скрывает, ее магнетизма ничуть не убавили: вокруг нее и сегодня наэлектризованная любовью атмосфера. "Персонаж обожания есть у меня всегда, – озорно смеется певица, – только он меняется", и я, например, другой такой оперной примадонны не знаю, которая могла бы вот так же, запросто, спеть с Бутманом джаз и "песни моей молодости", сыграть в эпатажном спектакле Виктюка и постричься почти наголо, а еще выйти после спектакля на сцену и подарить грузинской певице Нуце, исполнившей роль Эдит Пиаф, роскошный перстень с голубым топазом и 22 бриллиантами. Об­раз­цова способна по-прежнему удивлять, и я убежден: последняя ее ария еще не спета.

Очень отчетливо помню, как вниз, в бомбоубежище, мы бежали, и я через людей, которые на лестнице прямо умерли, перескакивала

– Наконец-то, Елена Васильевна, мы с вами встретились – несколько лет договаривались...

– Да, очень долго (смеется).

– Смотрю вот теперь на вас и думаю: "Какая же все-таки вы красивая!..".

– Да? Спасибо, приятно слышать.

– Как, если не секрет, удается вам так держаться, невзгодам и юбилеям вопреки?

– Думаю, это потому, что предметов любви у меня очень много и жизни своей без них я не представляю: без людей и собак, без искусства – музыки, живописи, литературы...

– Вы искусство в себе любите или себя в искусстве?

– Нет-нет, только не второе (смеется).

– Недавно с Ильей Глазуновым о блокаде Ленинграда мы говорили, и он в свои 80 буквально рыдал, вспоминая, как от голода и от холода на его глазах один за другим близкие умирали. Вы тоже блокадница – какие о том времени остались у вас воспоминания?

– Я, Дима, все время хотела есть и "ога" кричала – тревога и "анитки" – зенитки. Чувство голода преследует меня до сих пор: даже если в какие-то шикарные рестораны хожу, – богатые люди порой приглашают! – ничего не могу на тарелке оставить. Для меня ужасно, когда не доедено что-то – съесть должна все, и это, хотя понимаю, что вести себя так неприлично, уже от меня не зависит.

– Говорят, трепетное отношение к еде всем блокадникам свойственно...

– Да, и я, например, не могу видеть, когда кто-то что-нибудь из продуктов выбрасывает. Помню, когда мамочка умерла, я ее холодильник открыла и на полках какие-то маленькие кусочки, завернутые в бумажечки, увидела. Потом в морозилку заглянула, а там какие-то баночки, скляночки с чем-то стояли, и самое ужасное было, когда я на антресоли полезла и большую коробку со спичками там нашла, коробки с мылом и с солью. Вот тут уже (плачет) я урыдалась – поняла: это блокада забыть о себе не дает.

– Смерти в осажденном Ленинграде вы видели?

– Да, и очень много – почему-то запомнила это, хотя совсем малюсенькая была. Я в 39-м родилась, а в 41-м война началась – ну сколько мне тогда было? Два-три года, но очень отчетливо помню, как вниз, в бомбоубежище, мы бежали, и я через людей, которые прямо на лестнице умерли, перескакивала. В начале блокады мы все время туда бегали, а потом даже и не ходили, потому что уже в совершенное безразличие впали.

– Бытует мнение, что оперные певицы в теле должны быть, – это так?

– Да, и я вот на данном этапе такая, но пока пела активно и задействована во многих театрах мира была, с лишними килограммами боролась отчаянно. Всю жизнь на диетах сидела, потому что очень полная бабушка у меня была – она, кстати, тоже блокаду перенесла и не только сама выжила, но даже кошку свою уберегла. От ее любимицы Кенки, прежде красивой и пушистой, кожа да кости остались: бабушка от своей стограммовой пайки хлеба какой-то миллиметр, сантиметр отщипывала и ей отдавала – этим ее и спасла.

Нужно ли оперной певице тело? На эту те­му я сейчас интересную историю вам расскажу. Когда с театром Виктюка я связалась, Роман при­гласил меня, стареющую примадонну, в спектакле по пьесе Майнарди "Антонио фон Эльба" сыграть, и Дим­ка Бозин должен был носить меня там на руках, а я тетка была, как ты говоришь, в теле, и вот, чтобы мальчишку в молодости не загубить, на 28 килограммов за два месяца похудела. У меня сгущение крови было, что-то еще, даже вестибулярный аппарат расстроился – все время на сторону закидывало. Это в августе случилось, а в сентябре надо было "Аиду" мне петь, я распеваться стала и обнаружила, что брать си-бемоли, да и вообще очень высокие ноты, не могу. Пришлось кофе со сливками пить, булочки по утрам есть, чтобы еще три килограмма набрать и вокальную форму вос­становить.

– Появились си-бемоли?

– Да, конечно, но такой случай, когда веса не хватало, у меня был.

– Что же вы с собой делали, когда на такую изнуряющую диету решились?

– В Лондон поехала – там институт похудания есть – и какие-то таблетки у них взяла, потом вообще ничего не ела... Ну очень мало, и только рыбу, мясо и салаты – на остальное наложено было табу.

Ты не думай, – Лебедев прошептал, – что я охальник какой-нибудь, – я не грудь твою поцеловал, а инструмент

– Женщинам-актрисам пластические операции, на ваш взгляд, нужны? Вот покойная Людмила Марковна Гурченко мне о себе говорила: только мешок под глазами появится – резать, только лишняя складка – резать! Резать, резать, резать!..

– Ну, она в своем страстном желании молодой быть (царствие ей небесное!), по-моему, перестаралась. Я очень ее любила: хорошая была женщина и актриса талантливая... Думаю, что переусердствовать в этом деле нельзя, но, безусловно, чтобы крокодилом на сцену не вы­хо­дить, пластику лучше сделать...

– Вы тоже под нож ложились?

– Да, разумеется.

– Это болезненно было?

– Еще бы! И кровь, и боль, и страх, и переживания, и волнение, чем дело кончится, – все было, зато потом сатисфакцию получаешь, и так это приятно...

– В кресле напротив меня великая певица современности сидит, 85 оперных партий исполнившая, а какая из них самой любимой у вас была?

– Из русского репертуара это Марфа в "Хованщине" – потрясающая, сильная натура! Умная, страстная, политикой занималась, а кроме того, безумно любила.

– И есть же что петь, правда?

– Вот именно: каждый раз я шла из театра домой, как после причастия, – такое душевное ощущение после этой партии было, а в западной музыке много Азучену из "Трубадура" пела, Далилу...

– ...Кармен, наверное...

– Ну, разумеется, и безумно Сантуццу из "Сельской чести" любила, потому что в этой опере Масканьи вся страсть моей души выплескивалась. Она совершенно фантастически написана, так, что на сцене я без перерыва, и музыка невероятно пылкая.

– Великий режиссер современности Франко Дзеффирелли признался: "В моей жизни три потрясения было – Анна Маньяни, Мария Каллас и Елена Об­раз­цова"...

– Было такое дело...

– Ну а для вас знаменитый итальянец потрясением стал? Какое впечатление вообще произвел?

– Человек это совершенно изумительный: необычайных знаний, ума, таланта, у него безумно много всего на сцене напихано – и людей, и зверей всяких: от декораций, костюмов, массовки голова кругом шла. Я всегда ему говорила и сейчас говорю: "Ну зачем тебе столько всего?" – "А ты, наверное, думаешь, что только на тебя в театр ходят? – смеется он. – Нет, зрители еще и меня хотят посмотреть".

– Знаю, что у него не только язык острый, но и зубы, и убедиться в этом вы смогли лично...

– Да-да, во время репетиции он меня... укусил.

– Куда или, вернее, за что?

– Мы в Вене "Кармен" репетировали – с Пласидо Доминго пели, а Дзеффирелли очень много предлагаемых обстоятельств мне давал: она и любвеобильная, и бандитка, и торговка, и воровка, и такая-сякая. Все это слушать мне надоело, ведь каждый раз образ то в одну сторону, то в другую менялся, и, как быть, я не знала.

"Ты можешь, – попросила, – одним словом сказать, кто такая Кармен?", и он взял и за плечо меня укусил. Синяк у меня, наверное, месяца два не сходил, но я сразу поняла: Кармен – это пантера такая, которую все хотят, все боятся, и делает она все, что вздумает. Сняла в результате туфли, босиком запела и стала... зверюшкой.

– Если Дзеффирелли вас кусал, то прекрасный актер БДТ Евгений Лебедев целовал в грудь...

– Да, целовал (смеется).

– Зачем?

– Он на какой-то свой юбилей меня пригласил, который в Питере в Юсуповском дворце отмечали: сначала я пела, потом ужин был. Лебедев рядом со мной сидел, а я в декольтированном платье была, и вдруг он спросил: "Елена, можно твою грудь поцеловать?". Я опешила...

– И что же ответили?

– Посмотрела на не­го, рассмеялась и разрешила. Евгений Алексеевич с чувством так приложился и прошептал: "Ты не думай, что я охальник какой-нибудь, – я не грудь поцеловал, а инструмент".

– Диафрагму?

– Нет-нет, инструмент – диафрагма, мой дорогой, ниже.

Артисты Большого на открытие собственного театра попасть не могли – для меня это не просто под дых был удар – ножом в спину

– Большому театру вы более 50 лет жизни отдали, причем не только на сцене его пели, но и в 1986 году как режиссер оперу Массне "Вертер" поставили, которая не­сколько сезонов с успехом шла, а какая сегодня там атмосфера? Я вот видел, как несколько лет назад с президентом Медведевым на торжественном открытии Большого театра после масштабной реконструкции вы восседали, царственное величие происходящего ощущал, но в то же время бывший солист балета Николай Цискаридзе утверждал, что все там ненастоящее, бутафорское, что реконструкция плохая, много денег в ходе ее украдено и во­обще Большой уже не тот. Не­ко­то­рые оперные примы тоже считают, что атмосфера, которая была этому театру во времена его расцвета, в 60-80-е годы, присуща, напрочь ушла, а вы как думаете?

– Ушла.

– Не тот уже Большой, каким ваше поколение его запомнило?

– Не тот, подтверждаю, но что касается реставрации, то сделана она хорошо, и хотя в детали не вдавалась, если что-то и заменили, то на лучшее. Интерьеры все очень элегантные и в полутонах выдержаны, ни капли советской власти с ее слабос­тью к кумачовым полотнищам не осталось – теперь красных тряпок ни в зале, ни за кулисами нет.

– А вы везде прошлись, да?

– Ну разумеется – еще когда ремонт в разгаре был, там ходила. Мне старые штофы нравятся, где все заштопано, – совершенно ясно, что это вещи, которые при Николае II были, мне нравится, что такой поганой, бьющей в глаза позолоты, которая раньше везде превалировала, нет (думаю, там и серебра немножко – его по каким-то старым образцам применили). Тех, кто реконструкцию проводил, ни в чем упрекнуть не могу – мне очень понравилось, а вот за кулисами, конечно, больницу сделали: какие-то белые коридоры и окон в уборных, где мы гримируемся, нет.

– В советские годы Большой своеобразным знаменем и символом СССР был с особой ау­рой – мы же знаем, что сам Сталин туда ходить любил...

– ...и были прекрасные спектакли, потрясающие режиссеры...

– А великие певцы?

– Да, великие дирижеры и очень хорошие певцы.

– Эпитета "великие" по отношению к певцам вы не употребили...

– Выдающиеся были мастера – так я скажу.

– Некоторые звезды Большого говорили мне, что их театр – откровенный гадюшник: вы с этим согласны?

– Ничего по этому поводу сказать не могу, потому что сейчас я приглашенная артистка Большого и только в "Пиковой даме" участвую. Насчет гадюшника судить не берусь, но я не думаю, что до такой степени это запущено, – нет, не думаю.

– Вы на ведущих оперных сценах мира выступали, все лучшие оперные театры видели, а где пелось свободнее, привольнее, ярче и где, на ваш взгляд, оперная атмосфера была эталонной?

– Все-таки в "Ла Скала", наверное (в Метрополитен-опере тоже, но там меньше, поскольку это современный театр и построен он современно). То, к чему я привыкла в Большом, отклик и в "Ла Скала" во мне вызывало – впрочем, после ремонта он тоже другим стал, и тех великих певцов, которые на миланской сцене блистали, теперь уже нет. Когда на афишу этого театра смотрю, у меня прямо ком в горле стоит, потому что ни одного имени мы не знаем, а артисты, которых в Большой на открытие пригласили, имена имеют, но петь уже совершенно не могут. Плюс ко всему им русский репертуар предложили исполнить, в котором, прямо скажем, они не сильны – это неприятно было, горько и обидно, а еще обиднее, что солистам Большого в гала-концерте на открытии выступить не предложили, и самое ужасное, что труппа Большого на торжестве не присутствовала, потому что туда только народных артистов Советского Союза позвали...

– ...и то не всех...

– Да, артисты на открытие собственного театра попасть не могли – для меня это не просто под дых был удар – ножом в спину.

Как это, – я подумала, – Мария Каллас – и в шубке из зайчика сидит? Даже в глубине души ее пожалела, а потом оказалось, что это шиншилла

– Кто вашим любимым партнером был?

– Атлантов, Мазурок, конечно – я их обо­жала.

– А кого из лучших оперных певцов мира вам довелось слышать и видеть?

– Ну, я со всеми самыми великими пела, и у каждого из них своя коронная партия была... Альфредо Краус, например, лучшим Вертером был, Пласидо Доминго – лучшим Самсоном. С Доминго вообще мало кто мог сравниться, потому что природа не одним талантом его наделила, а их сочетанием: он и дирижер, и пианист, и певец, и актер драматический плюс умен и красив.

– А умным певцу надо быть?

– Обязательно. На сцене мы же, как голенькие, и кто дурак, сразу видно.

– И что же – дурак, но хорошо поющий, уже не артист?

– Мозг его в этом качестве не воспринимает, нет.

– В пору вашего расцвета в Советском Союзе не­сколь­ко меццо-сопрано блистали: в Киеве – Галина Туфтина...

– ...да, мы с ней вместе учились...

– ...в Ленинграде – Ирина Богачева, а в Москве, в Большом театре, целое созвездие – вы, Галина Вишневская...

– ...Тамара Синявская, Архипова...

– ...Ирина Константиновна, классика жанра...

– И Лариса Авдеева в какой-то период была хороша.

– Я вам провокационный задам вопрос: а кто, на ваш взгляд, лучшим советским меццо-сопрано был?

– Надежда Обухова.

– Это еще довоенного времени певица, а вот лет 30–40 назад чье меццо-сопрано вам самым совершенным казалось?

– Совершенным? Ничье, но Архипова совершенно изумительной вокальной техникой владела – очень ровно пела...

– Академично, да?

– По звуко­ведению Ирина Кон­с­тантиновна академичной певицей была, конечно.

– Вы в свое время с Марией Каллас общались...

– Ну, сказать, что общалась с ней, не могу, – это не­правда. Впервые на конкурсе Чайковского мы с ней встре­тились – она в жюри была: беседовали, всякие комплименты она говорила...

– Это там, где с Тамарой Синявской первое место вы разделили?

– Да, и очень тогда подружились, на всю жизнь – никогда не ссорились. Тамара тоже выдающимся голосом обладала – ве­ликолепным конт­ральто, а с Марией Каллас мы снова после премьеры Большого театра в Гранд-опера встретились. Это "Борис Годунов" был, и случайно мне подвезло: Архипова не смогла приехать – в Швейцарии на каком-то конкурсе задержалась. Я, совсем молоденькая девочка, Марину Мнишек спела и наутро знаменитой проснулась, меня сразу Соломон Юрок, один из самых великих импресарио, взял работать. Родом он был из Одессы...

– ...но на американский манер себя называл – Сол...

– Да, Соломон. Он всегда говорил: "В лавке кто-то должен быть", – имея в виду свой офис, и вот когда обо всем уже договорились, он меня на спектакль в Гранд-опера пригласил. Я с ним в ложу пришла, там маленькая скромненькая тоненькая женщинка сидела: гладкие волосы собраны были сзади в большой пучок, и так много бриллиантов везде было, даже на сапожках... "Кто это?" – я спросила. "Мария Каллас, – ответил Сол, – сейчас я тебя с ней познакомлю". Знаете, что меня сразу же потрясло? Я подумала: "Как это Каллас – и в шубке из зайчика сидит?".

– Все на бриллианты ушло...

– Я даже в глубине души ее пожалела, – смешно! – а потом оказалось, что это шиншилла, о которой при советской власти никакого понятия мы не имели. Нас друг другу представили, мы рядышком сели, наши коленки соприкоснулись, и словно молния между нами прошла – Каллас ее тоже почувствовала, удивленно на меня посмотрела и вдруг начала говорить...

Так она весь спектакль и не умолкала... Для нее тогда трудные времена наступили – разрыв со своим возлюбленным Онассисом тяжело переживала, это на голосе отразилось, и в Гранд-опера договор с ней расторгли. Она говорила, как страстно любит и как страдает, обижалась на журналистов, которые ее "брошенной подружкой богача Онассиса" называли...

Ничего из того, что на сцене происходило, я не слышала – только ее, а когда спектакль закончился, она спросила: "Пойдешь со мной сейчас в "Максим"?". Я кивнула: "Ко­нечно", и мы до пяти утра в ресторане си­дели. Там уже никого не было, и все официанты рядком выстроились – мы ели устриц, очень вкусное вино белое пили, и все это время она свою жизнь мне рассказывала.

– На каком языке вы общались?

– На французском.

– И вы ее понимали?

– Французский я знаю очень хорошо, идеально, потому что в нашей семье все на нем говорили, да и в школе у нас очень умная директриса была: преподавать язык она француженку взяла, которая ни слова по-русски не говорила. Год ничего мы не понимали – смеялись только и какие-то отдельные слова выхватывали...

– ...а потом...

– Потом по-французски заговорили все замечательно, а она – по-русски, ну а поскольку в этой школе вместе со своей сестрой я училась, дома мы тоже по-французски болтали – просто этими звуками упивались.

– Ленинград...

– Да, поэтому языкового барьера у нас с Каллас не было. Помню, когда в гостиницу я вернулась, к Маквале Касрашвили прибежала, с которой мы тоже всю жизнь дружим, она меня ждала... "Неужели ты столько времени с ней провела?" – спросила. "Да", – я ответила и тут же все, что запомнила, записала, так что лежит это все у меня в папочке, и когда помру, туда, может, заглянешь.

– Каллас – это больше легенда была или действительно певица великая?

– Великий музыкант – так бы сказала, потому что такую музыку создавать только великая певица, великая женщина может.

Лишенный работы здесь, Ростропович куда-то далеко в Сибирь ездил и на грузовике под баян Баха играл

– Это правда, что Монтсеррат Кабалье падала... – нет, неудачное слово!.. – опускалась перед вами на колени? Просто если бы Кабалье упала...

– Она это в шутку сделала, меня передразнивая. Когда я в Барселону приехала и в опере "Сицилийская вечерня" ее услышала, за кулисы рванула и бухнулась перед ней на колени со словами: "Никогда не думала, что человек может так петь не в записи, а живьем". На следующий день мы с Доминго в "Кармен" пели, и уже она за кулисы прибежала и мою выходку повторила. Я рассмеялась: "А вот теперь мне придется искать домкрат, чтобы тебя поднимать" – с тех пор мы подружились.

Замечательная певица, а в молодос­ти – я записи слышала – уникальной была. Я просто никогда не верила, что живьем можно так петь, а когда она впервые Норму спела (это даже не дебют был, а генеральная репетиция) в "Ла Скала", какое-то сумасшествие было: и люди плакали, и мурашки по всем местам бегали. Фантастическая была певица!

– Была... Не могу теперь о Галине Вишневской вас не спросить, которая, кроме всего прочего, и своей скандальной книгой "Галина" известна, где немало нелестного о многих коллегах своих написала. Она хорошей певицей была?

– Для Большого театра – вполне.

– А для мировой сцены?

– Вот из-за того, что как великая певица на мировой сцене Галина Павловна не состоялась, она и издала эту книгу – видимо, в отчаянии. Обижена была, удивлена, очень сильно все это пережила, и наружу полезло то, что полезло.

– Мне говорили, что Ростропович и Вишневская в Советском Союзе ни в чем не нуждались, чувствовали себя прекрасно...

– Это неправда: был период, когда Ростроповича сильно придавили и работать ему не давали – я это знала. Лишенный работы здесь, он куда-то далеко в Сибирь ездил и на грузовике под баян Баха играл – так было.

– Он гений, Мстислав Леопольдович?

– Без сомнения – это человек, который своей игрой меня плакать заставил. Со мной такое, пожалуй, раза три в жизни было...

– Евгения Семеновна Мирошниченко, с которой мы до самой ее смерти дружили, как-то сказала мне: "Ах, почему у меня такого мужа не было, как у Гали Вишневской, – где бы она была, если бы не Слава?". Ростропович действительно был в их семейном дуэте ведущим?

– Да, безусловно.

– Когда супруги на Западе оказались, общаться с ними вам удавалось?

– Было дело... Галя концертный вариант "Евгения Онегина" в Карнеги-холле, по-моему, пела, и я к ней за кулисы пришла, потому что очень ее любила. Мы ведь дружили, Вишневская, когда я в Большом петь начинала, много мне помогала.

– Вы не боялись, простите, что за ва­ми проследить могут и впоследст­вии жизнь испортить?

– Нет, я вообще ничего никогда не боялась. Переступила, в общем, порог комнаты, где артисты гримировались, и вдруг фу­рию увидела разъяренную – она на меня накричала, во всех их бедах и страстях обвинила. Я так потрясена была, что у меня все слова в горле застряли...

– Чем же вы провинились?

– Ну, не знаю. Она же думала, что это из-за нас, молодых артистов Большого, им уехать пришлось, но кто нас в те годы слушал и почему мы должны были желать, чтобы они уехали? Конечно, ерунда собачья.

– Вы расстроились?

– Не то слово! – потрясена была, долго плакала, а потом эта книжка отвратительная вышла. Я много лет пыталась сказать ей, что люблю ее, что она напрасно так написала и думала о нас плохо зря, но это бесполезно – у нее, Вишневская мне говорила, какие-то документы то ли из ЦК, то ли из КГБ были.

Знаете, когда меня первый раз директор Большого Михаил Иванович Чулаки вызвал и сказал, что нужно коллективное письмо против Солженицына подписать, я отказалась. Наплела, что этого человека не знаю, никаких произведений его не читала: мол, как что-то могу подписы­вать?

Это поступок был: мой первый протест и моя первая победа над собой – домой я пришла счастливая и мужу все рассказала. "Слава, – воскликнула, – ты можешь себе представить? Я чувствую себя человеком с достоинством и сама себя уважать начинаю!", а на следующий день газета с письмом вышла, под которым и моя подпись тоже стояла, и что в такой ситуации делать? Опровержения писать, возмущаться? – все равно не поверят...

– Кошмар какой!

– А то ты не знаешь, как это было?

– В последние годы, когда Галина Вишневская в Москве жила, вы общались, виделись?

– Нет, попыток примирения я не делала... Мы потом в Токио встретились: я в отель "Империал" зашла, где жила, и всю семью их увидела – оказывается, они тоже там остановились. "Здравствуйте", – сказала, они ответили: "Здравствуйте" – выглядело все очень интеллигентно.

– И Вишневская поздоровалась?

– Да, конечно.

– И все?

– Да, больше ничего. После этого мы на собраниях-совещаниях, на светских каких-то раутах часто виделись...

– ...сухо раскланивались...

– Ну, не сухо – головочкой... Мне было жаль, что из-за ничего, в общем-то, друг друга мы потеряли – это нехорошо, не­правильно, ни к чему было. Я ее дочку Олечку обожаю: мы и в Азербайджане с ней то и дело встречаемся (она почему-то часто туда ездит), и здесь, в Москве. Несколько лет назад Оля на моем сольном концерте была – мы мило с ней побеседовали, и я все время ей говорила: "Передай ты своей маме, что я очень ее люблю".

В Японии каких-то пластинок я накупила, и мама воскликнула: "Ты дурочкой как была, так и на всю жизнь останешься. Зачем они тебе? – купила бы лучше трусы"

– В советское время оперное искусство, если и не было беззаветно народом любимо, принадлежало все же ему, и простые люди в оперу иногда ходили...

– Да не иногда – просто ходили....

– Сегодня опера элитарным искусством для богатых стала?

– (Вздыхает). Богатые ходят туда для того, чтобы сказать потом, что "Хованщину" или "Царскую невесту" слушали, а люди, которые воистину оперу любят, попасть туда из-за астрономической цены на билеты не могут. Вот так! – ну и самая ужасающая история на открытии Большого театра произошла, куда труппа Большого не попала, зато дядьки сидели, которые, сам знаешь, где эту оперу видели...

– ...и заодно балет...

– Вот именно.

– Вы профессором Московской консерватории были, мастер-классы по всему миру даете, в том числе не­сколь­ко лет в Токио преподавали...

– ...и до сих пор преподаю.

– В Японии интересно работать?

– Я эту страну обожаю, а первый раз после третьего курса консерватории туда попала, когда в Большой поступила. Мне предложили в Японию с гала-концертом поехать, я с большим удовольствием согласилась, и совершенно потрясена была недовольством певиц оперных, которые жаловались, что мало им платят. "Как это, – думала, – им не нравится, что можно в Японию бесплатно поехать, красоту посмотреть? Плюс что-то заплатят, что-то купить можно...". Я в счастье была, а они все переругались.

Помню, каких-то пластинок тогда накупила, и мама воскликнула: "Ты дурочкой как была, так и на всю жизнь останешься. Зачем они тебе? – купила бы лучше трусы" (смеется), а мне международный певческий уровень узнать очень хотелось, и, слава Богу, что пластинки купила, потому что до этого мне казалось, что, раз я в Большом, то уже о-го-го! – а выяснилось, что всему надо учиться, что все еще впереди.

17 городов тогда мы объездили – из окна автобуса я какие-то черные повозки, дворы увидала, где люди копошились, что-то готовили, и все ваши прелести мужские, потому что местные дядьки просто в проточные канавы писали. Это всего 51 год назад было, и я потрясена тем, как на моих глазах из страшной страны с совершенно феодальными отношениями Япония...

– ...в оазис передовых технологий...

– ...в страну великого настоящего и будущего преобразилась.

– Что же, как думаете, выйти в лидеры мировые им помогло?

– Ой, это, наверное, не моего ума дело... Даже не знаю, но, скорее всего, как ни странно, узкая специализация.

– Узкие глаза, узкая специализация...

– Да (смеется) – они так досконально свой кусочек, свой участочек знают... У меня друг очень хороший там есть – Тадаеши-сан: он певец, у него потрясающей, фантастической красоты голос – тенорам рядом с ним вообще делать нечего. Тадаеши Гунди в Консерватории имени Джузеппе Верди в Милане учился, в "Ла Скала" стажировался и никакой карьеры не сделал. Сам он очень некрасив, но когда открыл рот и запел: "А-а-а!", я выдохнуть не могла... Он говорит: "Ой, меня приглашали, но это же столько часов через океан лететь надо. Нет, я не хочу..." – вот домосед он, и все.

Если японцу сказать: "Сходи, пожалуйста, купи вот это, принеси то, позвони туда", он вообще ничего не сделает. Надо попросить: "Пойди купи вот это", а когда он вернется, можно второе задание дать: "Пожалуйста, сходи туда-то и позвони тому-то"...

– Особенность менталитета...

– Это такое устройство ума – думаю, оно им и помогло, потому что каждый из них на своем месте великий мастер и великий художник.

– Мы уже выяснили, что на французском изъясняетесь вы свободно, но знаю, что говорите еще и на итальянском, а поете вообще на девяти языках...

– Как хорошо ты к разговору со мной подготовился!

– И это, Елена Васильевна, еще не все: в Японии вы мастер-классы ведете – страшно сказать! – по-японски...

– Да, это правда. Утверждать, что по-японски говорю, не могу, но профессиональной терминологией хорошо владею и все, что касается пения, могу объяснить. Все это я за год выучила – именно Тадаеши, с которым подружилась, год со мной занимался. Сначала специальные термины на английском языке выписал, я это на итальянский перевела, на котором все, что нужно мне, знала, а потом на русский и японский.

– Я вашими лингвистическими способностями восхищен!

– Просто я работать люблю, все новое узнавать – поэтому, наверное, еще до сих пор жива.

Валерию Леонтьеву, который вместе спеть предложил, я сказала: "Не нужно, чтобы, как Меркьюри после дуэта с Монтсеррат Кабалье,не кончил. Я его пожалела..."

– В продолжение темы о мастер-классах ваших... Я помню, сколько у Евгении Семеновны Мирошниченко всегда учениц было и как она требовательно их воспитывала – иногда даже туфлей могла запустить, и в связи с этим вопрос: у современной молодежи, которая решила себя опере посвятить, будущее есть?

– Ты знаешь, каждое поколение предыдущее ругает, ценности его отвергает, и это неправильно, потому что потом обязательно что-то выкристаллизуется.

– Ну, Большой – ладно, но представьте, каково молодежи в периферийных оперных театрах приходится – о каком служении высокому искусству можно говорить, когда опера там вообще мало кому нужна?

– По-моему, где художник родился, совершенно значения не имеет – важно...

– ...с кем он живет?

– Нет, важно, что Господь ему дал. Если человеку талант отпущен, он все равно состоится, только нужно обязательно и историю, и литературу, и музыку знать, в музеи ходить, необходимо жизнь во всей ее полноте познать: со страстями, потерями, счастьем, ревностью, радостями и горестями. Художник все это пережить должен, а не только из книг это подчерпнуть, которые, кстати, сейчас не читают, – только те эмоции, которые артист лично впитал, он может передать достоверно на сцене.

– У вас прекрасный творческий союз с выдающимся русским композитором Георгием Свиридовым был...

– ...да, я его обожала...

– ... и каждый концерт, в котором вы песни и романсы его исполняли, событием московской музыкальной жизни становился... Георгий Васильевич великим был композитором?

– Без сомнений – для меня он продолжателем гениальной плеяды музыкантов являлся: таких, как Мусоргский, Римский-Корсаков...

– Легко с ним работалось или Свиридов все соки из вас выжимал?

– Это был ад! – я не своим голосом иногда орала, и он в долгу не оставался. Там такие бушевали баталии! Он кричал: "Что ты поешь?! Я этого не писал!", а я в ответ: "Ты не знаешь, что ты написал", но, сочинения Свиридова исполняя, новые краски в голосе я нашла, новые, можно сказать так, приспособления.

– Он в вас немножко влюблен был?

– Ну нет, для Георгия Васильевича одна женщина существовала – его Эльза, к тому же встретились мы уже тогда, когда влюбленности все заканчивались.

– Авантюристической жилки, судя по тому, что даже арии, отрывки из классических оперетт исполняли, вы не лишены...

– Да, у меня громадный концерт с Альгисом Жюрайтисом был, моим вторым мужем...

– ...дирижером Большого театра...

– ...которого я очень любила. Думаю, оперетта нас и повенчала, но, кстати, жанр этот очень сложный, потому что там и говорить нужно, и петь, и танцевать...

– ...и по сцене порхать...

– Должен каскад (быстрый танец, сопровождаемый пением. – Д. Г.) быть – это, я бы даже сказала, жанр самый трудный.

– Каково же вам с голосовым аппаратом, на оперу настроенным, было петь оперетту? – это же совершенно разные вещи...

– Да, пришлось нелегко – нас даже в Большой зал консерватории с программой такой не пускали, потому что "это легкая музыка, это безобразие, моветон".

Разрешения все-таки Альгис добился, но я-то особенно не готовилась – пришлось за три дня и три ночи весь материал на немецком языке выучить, которого я не знала.

Народу набилось... Вся Московская оперетта послушать и посмотреть пришла, как Образцова это споет, и в конце зал стоял – после этого успеха оперетту в Большой зал пустили, так что я первооткрывателем себя считаю.

– Это правда, что по примеру Монтсеррат Кабалье и Фредди Меркьюри Валерий Леонтьев дуэтом вам спеть предложил?

– Да, но я сказала: не нужно, чтобы, как Меркьюри после дуэта с Монтсеррат, не кончил. Я Валерия пожалела... (Смеется).

– Как вы, профессионал, дуэт Кабалье и Баскова оценили?

– Там, по-моему, трогательная влюбленность Монтсеррат в Колю присутствует, а Баскову, конечно, Кабалье нужна для того, чтобы продемонстрировать: вот как красиво, вот какой он хороший певец.

– Опера много в его лице потеряла?

– Нет, в опере петь Коле не нужно. Я ему об этом говорила, но недавно он в Испанию снова поехал, с Карлосом Кабалье – братом и импресарио Монтсеррат – занимался, который очень хорошо пение понимает, несмотря на то что никакого образования по этой части не имеет. Он много и Монтсеррат помогал, и теперь вот ее молодому другу – у него своя студия есть, где он с Колей замечательный диск с оперными ариями записал. Замечательный! – можете мне поверить, правда, пока он не вышел, поэтому, чем кончится дело, не знаю.

В Нью-Йорке, в специальном шопе для садо-мазо, я всякие хлысты, ошейники с шипами, наручники и другие приспособления накупила

– Вы в спектакле Романа Виктюка "Антонио фон Эльба" стареющую примадонну сыграли, и я вам скажу, что не каждая певица, тем более великая, в совершенно другое искусство, как в омут с головой, бросится. Легко драматическая роль вам далась?

– Бросилась я туда потому, что и через год после смерти мужа прийти в себя не могла. Для меня это жуткая трагедия была, я себя запустила: не красилась, не мазалась, не выходила в свет – единственное, что сделала (считаю, что это меня поддержало и поэтому не умерла), – ни одного своего выступления, кроме "Реквиема" Верди в Китае, не отменила. Я понимала, что в "Реквиеме" мне эмоционально не спеть, что могу расплакаться... Русскую музыку не исполняла – полностью западной ее заменила, потому что любой романс, любая песня о каких-то обстоятельствах напоминала.

...На спектакль Виктюка "Саломея" меня привели насильно – я упиралась, идти не хотела, но это судьба вела... Увиденное так меня потрясло, что я пришла за кулисы, Дмитрия Бозина, который мне очень по­нравился, поздравила и, сама не знаю почему, брякнула: "Как бы хотела с тобой что-то сыграть!", а рядом Виктюк стоял, который сказал: "Я подумаю".

– Он еще думал...

– Через месяц Роман позвонил мне и сообщил: "У меня есть для вас пьеса" – это и был "Антонио фон Эльба" Ренато Майнарди. С Виктюком половина труппы его театра пришла, мы у меня дома сидели, он потрясающе эту пьесу читал, и я, не раздумывая, согласилась, потому что она, конечно же, обо мне.

– После этого вы по городам и весям как драматическая актриса поехали, все было совершенно внове... Ломку какую-то внутреннюю это не вызывало?

– Нет, я в восторге была, в счастье, потому что Роман, несмотря на то что имидж дурацкий себе создает, за который всю жизнь его ругаю, очень умный дядька, талантливый, невероятно образованный – гениально и в новой музыке ориентируется, и в барокко, и в опере всех режиссеров и певцов знает. Часто он просит откуда-то из-за границы какую-то запись привезти, о которой я даже понятия не имею.

– Как говорил Жванецкий, "он знает ноты"...

– Да (смеется), фантастический совершенно человек. Предвидя, что для меня это будет сложно, он весь спектакль на моих записях поставил, а потом разрешил мне арии тоже безумные спеть, потому что Адриенна Лекуврер не для моего голоса совершенно. В конце зонги Курта Вайля я пела – кстати, очень гордилась тем, что это я Виктюку его предложила, и поскольку все с музыкой связано оказалось, было не очень сложно.

– Я немножко ваши репетиции видел, где он на вас, народную артистку СССР, лауреата Ленинской премии, мировую звезду, благим матом орал: "Ленка, тра-та-та-та-та-та-та!" – вас это не смущало?

– Нет, очень смешно было, потому что я тоже хулиганка и крепкое словцо тоже люблю – люблю анекдоты, люблю безобразничать. Поэтому чем-то неприемлемым это для меня не было, и потом, отец у меня тоже такой хулиган был, как Роман.

– Вы еще в одном спектакле Виктюка "Венера в мехах" сыграть планировали...

– Да-да-да! – даже всяких садо-мазо принадлежностей накупила.

– В секс-шопах?

– Да, в Нью-Йорке специальный шоп есть для садо-мазо. Пришла я туда, там негритянка с толстыми губами была – очень сексуальная тетка, и она мне все выложила: хлысты, ошейники с шипами, наручники, какие-то приспособления для фиксации ног и рук, лакированную одежду ярко-красного цвета и черного... Я сказала, что мне надо вот это, это и это, также корсет заказала, плащ...

– Боже мой! – а еще Герой Со­циа­ли­сти­чес­ко­го Тру­да...

– Да-да-да (смеется), а сейчас маленькую комнатку хулиганскую себе обустроила, где все это висит, и когда гости приходят, они та-а-ак на меня смотрят – с ужасом (смеется)!

Первого мужа я очень любила, а он меня, и жили мы дружно, но Альгис в купе зашел, мы поцеловались, и в одну секунду что-то произошло: как молния какая-то, как удар ножом в спину...

– Вы о вашем муже Альгисе Жюрайтисе, блестящем дирижере Большого театра, говорили, а сколько лет вместе вы прожили?

– 17.

– Это, я так понимаю, не только творческий был союз, но и союз двух понимающих друг друга людей...

– Это было счастье, потому что мой муж был человеком глубоким, естественным, очень страстным и лирическим одновременно, он потрясающе знал историю, литературу, музыку, философию. Каждое утро Альгис йогой два часа занимался, и я как-то ему сказала: "Если будет гореть дом, ты сначала йогу закончишь, а потом уже пожар станешь тушить". Мне интересно с ним было, только разговорить его большого труда стоило: он такой был...

– ...немногословный, да?..

– ...весь в себе, но когда мне это удавалось, сидела и слушала его, как маленькая девочка папу.

– Каково же ему было с такой звездой жить? Вы вот себя на его место ставили? – властная, волевая женщина с характером, красивая, умная...

– Ты знаешь, мы так друг друга любили, что звездность свою не показывали, и вообще, что такое звезда, я не понимаю.

– От того, что вы с телеэкрана не сходите, вас вся огромная страна, да что там – полмира знает, а он, выдающийся музыкант, как бы в тени ваш муж не страдал?

– Да нет.

– В звездных семьях такое бывает...

– Но мы же умные люди, правда?

– А хорошо умными быть?

– Ой, ну конечно.

– К Жюрайтису вы от первого мужа, физика-теоретика, ушли – разрыв был болезненным?

– Безумно, потому что Вячеслава я очень любила, а он меня, и жили мы дружно. Среди моей родни никто никогда ни от кого не уходил, все семьи всегда сплоченными были, и на меня это неожиданно так свалилось, но справиться со своей любовью никак не могла. Ни Альгис за мной не ухаживал, ни я глазки ему не строила – ничего не было: Жюрайтис был другом нашего дома, и мы старались его поддержать, когда с женой-балериной он разошелся. Альгис к нам приходил, и мы вкусно его кормили, хотя знали, что он ни рыбы, ни мяса не ел – вегетарианцем был, и когда ему дарили цветы, мы шутили, что это на ужин.

– Смотрите-ка...

– Никогда в жизни не думала я, что вместе мы будем, – если бы мне кто-то сказал, что за Жюрайтиса выйду замуж, посмеялась бы да и все.

– И что вдруг случилось?

– Он пришел встречать меня на вокзал, потому что мужа на картошку послали: помню, поезд остановился, все выходят, я уже волноваться начинаю, и тут Альгис бежит – в белом свитере, с огромным букетом. Он в купе вошел, мы поцеловались... В одну секунду что-то произошло: как молния какая-то, как удар ножом в спину – вот дернулось что-то, и все.

– Сколько с первым мужем вы прожили?

– Тоже 17 лет.

– Отпускать вас он не хотел?

– Ну, он очень умный был... Переживал тоже невероятно, но как можно не отпускать? Трагедия с девочкой моей была, потому что она с папой осталась, но это естест­венно: я по заграницам ездила, а он с ней жил – это папина дочка была...

Хрущев, посмотрев на меня, сказал: "молодо-зелено"

– Лена, которую отец в вашу честь назвал, даже отношения с вами порвала?

– (Вздыхает). За два года, в течение которых это продолжалось, я исстрадалась, измучилась, а дочка за папу и за себя обижена была, поэтому, когда я звонила, к телефону не подходила или Еленой Васильевной меня называла... Впрочем, мне все равно было, что она говорит, что вокруг меня происходит: я должна была своего ребенка вернуть, и в конце концов мне это удалось.

– Когда от мужа вы уходили, какой-то разговор у вас с ней состоялся?

– Нет, просто в Финляндию я уехала и когда вернулась, их уже не было – они жили на даче, а я в городе.

– Тем не менее претензии по этому поводу когда-нибудь она вам высказала?

– Нет-нет. Теперь, когда Ленка со своими тремя мужьями разошлась, она меня понимает, мы очень дружим. Я безумно ее люблю, она любит меня, у нас замечательные отношения, и все норма­ль­но.

– Ваш первый муж до сих пор жив?

– Да.

– Все эти годы вы с ним общались?

– Когда Ленка моя в Испанию уехала (15 лет она там прожила, но четыре года назад в Россию вернулась), ей надо было передать что-то, и он пришел, принес. Ну, мы в хороших отношениях были...

– Он пришел, вы его увидели... Ничего не почувствовали?

– Абсолютно.

– И, несмотря на то что 17 лет целых с ним прожили, даже мысли никакой не появилось?

– Нет. Вот нет!

– Ваша дочь тоже певица...

– Да, она изумительно музыку барокко поет, но, конечно, всех всегда в оперу тянет, и она этого искушения тоже не избежала. В опере, разумеется, Лена не на первых ролях, но на ее счету Лола в "Сельской чести" и что-то в "Лоэнгрине", она даже с Монтсеррат Кабалье в какой-то опере пела, – они в Барселоне выступали и в Риме, но думаю, что если бы сейчас культ барочной музыки был, моя дочь была бы не из последних...

– Она же у Кабалье уроки брала, и вы даже однажды воскликнули: "Монтсеррат дочь у меня украла"...

– Это правда (смеется) – так и есть.

– К тому, как она поет, вы относились придирчиво?

– К Ленке? Все время ее ругала – так же, как в свое время меня мой отец. В мечтах он студенткой Та­ган­рог­ско­го радиотехнического института меня видел, и я год на подготовительные курсы туда ходила, но, к счастью, на экзаменах провалилась, а когда в консерваторию поступила, он год со мной не разговаривал, и вот через пару десятков лет история повторилась: я не хотела, чтобы Ленка пела, – не знаю уж, почему. Может, генетически это­ передалось...

– Она вашим мнением профессиональным интересуется?

– Да – мы ведь к музыке с пяти лет приобщались. Дочка под роялем сидела и всех моих учениц и студентов слушала, все репетиции, на всех концертах моих присутствовала, и вообще, она девочка знающая, умная и образованная – так я бы сказала. В детстве какая-то безумная страсть к чтению у нее была, и она себе глаза абсолютно испортила, потому что я ее спать укладывала, а Ленка с фонариком под одеялом читала. Она всю французскую литературу потрясающе знает: наизусть прямо целыми главами ее читала – благо память у нее феноменальная. По-моему, три или четыре курса журналистики в МГУ окончила, но ушла, в консерватории отучилась, а потом в медицину ее кинуло – сказала, что людям помогать надо, и на какие-то курсы медсестер отправилась – горшки у больных выносила и уколы делала.

– Слушайте, как интересно...

– В общем, незаурядная девочка...

– Вы никогда не жалели, что больше детей у вас нет?

– Нет, никогда. Я очень занята всегда была и невероятно много ездила, хотя, думаю, если бы певицей не стала, у меня целый выводок был бы, замечательной была бы хозяйкой.

– Ну а теперь, Елена Васильевна, от детей к Сталину мы переходим...

– Да? Странный поворот.

– Личная жизнь Иосифа Виссарионовича тайной за семью печатями была, но слухи просачивались, что у него был многолетний роман с певицей Давыдовой из Большого театра. Тогда руководство страны: в частности, Киров, Калинин, Берия, другие вожди – любили и балерин, а какими отношения влас­ти и Большого театра в ваше время бы­ли?

– Ты знаешь, любовных всяких дел я не припомню, а вот на правительственные кон­церты и на какие-то дни рождения членов Политбюро нас приглашали – все это происходило в Кремле. Помню, когда консерваторию я окончила, лауреатов разных конкурсов за прошедший год в новогоднем концерте во Дворце съездов позвали участвовать. Я вышла в зеленом платье – то было мое первое концертное платье, которое Галина Павловна Вишневская мне подарила, и я страшно этим гордилась, а Хрущев, посмотрев на меня, сказал: "Молодо-зелено". Я так смеялась: с чего вдруг?

– Потому что платье зеленое...

– Да (смеется), именно поэтому.

– Вы помните, о чем с Хрущевым, Брежневым, Андроповым говорили?

– С ними я никогда не общалась – просто пела на таких концертах и во Дворце съездов, куда очень часто меня приглашали.

– Муслим Магомаев рассказывал мне, как на днях рождения Леонида Ильича выступал. Вы были тогда в фаворе, вас очень часто в "Голубых огоньках" показывали – наверняка и к Брежневу приглашали?

– Один раз – ему уже очень много лет было. Мы просто там пели, за столами сидели... По соседству Галя, его дочь, оказалась – она в капроновой кофточке была (они тогда только-только в моду входили), и сквозь прозрачную ткань белый лифчик просвечивал – меня это настолько потрясло, что на всю жизнь запомнила.

– Атмосфера была интересная?

– Ну как? – концерт, как и многие другие.

– Перекинуться парой фраз с руководством страны тем не менее можно было?

– Да, но меня как-то никогда не тянуло. Сидела тихохонько и с удовольствием черную икру ложками ела (смеется).

Когда на дачу к министру культуры СССР я приезжала, жена его спрашивала: "Кто это пришел?", на что я отвечала: "Любовница Демичева"

– Мне приходилось слышать, что вашим большим поклонником и покровителем сам министр культуры СССР Петр Нилович Демичев был...

– Да, меня даже Госпожой министершей звали.

– Говорили даже, что вашим любовником он являлся...

– А это с моей легкой руки (смеется) пошло... Я его дочери Леночке Школьниковой (будущей солистке Большого театра, народной артистке России) преподавала, и когда на дачу к ним приезжала, жена Петра Ниловича спрашивала: "Кто это пришел?", на что я отвечала: "Любовница Демичева". Она сразу: "Тс-с! Тише, тише! – еще услышит кто-нибудь, не так поймет", а я: "Вы знаете, Марья Николаевна, даже если бы очень хотелось, никак не получилось бы", потому что...

– ...занята постоянно...

– Ничего подобного, не поэтому! – ут­ром кагэбэшники его встречали и в машину усаживали, шофер тоже из КГБ был, и у входа в министерство военные стояли, плюс внутри какие-то люди в форме сидели. "Так что, – смеялась, – при всем желании любовницей вашего супруга быть никак не могла". Мы очень дружили...

– Демичев же химик по образованию был...

– Три высших образования он имел и был очень деликатный и умный. Когда распался Союз и государственную дачу у него отобрали, у Петра Ниловича, всю жизнь вы­сокие партийные и государст­венные посты занимавшего, никаких средств к существованию не осталось, и три года на моей даче он жил: мы с Альгисом им первый этаж отдали, а сами на втором расположились. Де­мичев бессребреник был – замечательный, дивный человек с чистой совестью.

– Вы же и Фурцеву застали – ее и Демичева сравнить можно?

– Совершенно разные люди. Демичев тихий, спокойный был, а Фурцева – яркая, моторная. В ней очень много трогательного было, и она потрясающе все эти министерские заседания вела – я как-то сидела и слышала, как Екатерина Алексеевна мужиков чихвостила!

– Мне Радзинский рассказывал...

– Она, безусловно, очень талантливая была.

– Скажите, а в управлении культура вообще нуждается, ей министры нужны?

– Думаю, нет. Может, для организации важных мероприятий каких-то, для контроля какого-то, чтобы не расползлись все куда-то, а так... Ну мне, например, министр зачем нужен? – я и без него свое дело знаю и справляюсь с ним замечательно.

– "Когда человек любить перестает, артистом он уже быть не может", – признались однажды вы...

– Не только артистом он быть не способен, но и вообще жить, и я думаю, люди умирают тогда, когда больше любить не могут. Не обязательно мужчину или женщину: пусть это будет природа, зверюшки – все, что угодно: пока человек любит, он живет.

– Артисту это ощущение влюбленности нужно постоянно?

– Обязательно.

– А вы сегодня кого-нибудь любите?

– Да, очень – прежде всего людей, общение – и считаю, что дар общения – самый большой из тех, которые дал нам Господь. Мы вот можем с тобой беседовать, и вдруг в новом ракурсе жизнь увидеть, потому что ты ее воспринимаешь так, а я по-другому, и одни и те же обстоятельства в новом свете предстанут...

– ...и где-то на полпути встретимся, пересечемся...

– Правильно!

– Знаю, что вы общество молодых людей предпочитаете...

– ...и старых тоже (смеется).

– Тем не менее после спектакля Виктюка "Антонио фон Эльба" все о вашем романе с Дмитрием Бозиным судачили...

– Ну, это домыслы...

– Вы что же – таким парнем красивым увлечься не могли?

– Что ж, он действительно очень красив был, я любила его, всячески ему помогала, а он мне – помню, на какие-то спектакли с ним вместе ходили. Димка тоже очень не­обычный человек, очень интуитивный – как зверюшка, мир ощущает, и это меня невероятно в нем привлекало, ну а что-то еще... Зачем? – у него жена, девочка маленькая.

– Одна артистка, ваша коллега, завистливо мне сказала: "Ленка сошла с ума – у нее с молодым роман"...

– Ну ладно! Господи, когда несколько лет назад в ложе Большого театра с тогдашним президентом Дмитрием Медведевым я посидела, мне даже из Испании позвонили. "Это что, – спросили, – твой новый возлюбленный?". Глупости, конечно...

– В Юрмале вы концерт вместе с рэпером Тимати вели – сочетание необычное: советская оперная примадонна и парень весь в татуировках, цепях...

– Ну и что? – это для имиджа: я себе тоже для концерта татуировку на руке нарисовала. Он очень глубокий, умница большая...

– ...как оказалось. Легко вам с ним было общий язык найти?

– Запросто! – подружились в первый же вечер. Потом он в какую-то спортивную машину безумную меня посадил – мы в начале улицы в Юрмале стояли, нам сзади гудели, как сумасшедшие, а он дожидался, пока все машины впереди до самого конца доедут и, когда дорога освободилась, вдруг рванул, сразу 200 с чем-то километров выжал. Думал, что я скорости испугаюсь, а он скажет: "Вот как я еду"...

– ...но вы и не такое видали...

– У меня Альгис гонщиком был – домой я вся мокрая от страха всегда приезжала, но тоже вид делала, что мне ничего это не стоит, поэтому у Тимати на меня страху нагнать не получилось – я только под­за­до­ри­вала его: "Давай жми!".

– Все-таки поразительный вы человек – другие давно на вашем месте забронзовели бы, а у вас глаза любопытного ребенка: у вас и у Евгения Алексан­дровича Евтушенко. Вы говорите: "Я до сих пор летаю во сне и на бесшабашные поступки способна", а в жизни у вас поклонников, к мужчинам любви было много?

– Любви к мужчинам не очень, а вот друзей – огромное количество. Впро­чем, мужчин я очень люблю, но умных, конечно.

– Мужчина для вас с ума начинается?

– Ну, когда он дурак, это уже совсем ни­куда не годится...

– А если невероятно красив, атлетически сложен, поет замечательно, еще что-то, но дурак – тоже нет?

– Такого не бывает (смеется).

– Вы много лет дневники ведете – сокровенные мысли бумаге доверять не стесняетесь?

– Нисколько – недавно даже свои днев­ники человеку одному отдала, который сей­час это все в порядок приводит... Прочитанным он был потрясен...

– Вы их издать намерены?

– Ну, не полностью, разумеется, да это и ни к чему. Там какие-то воспоминания, мгновения схваченные... Иногда случайно на какую-то тетрадку забытую налечу, читать начинаю и не могу оторваться. Думаю: "Ой, и это было, и то – ай-ай-ай! Туда ездила, это видела..." – интересно...

– Вы не только народная артистка Советского Союза, но еще и Герой Социалистического Труда – деятелям искусств это наивысшее в СССР звание крайне редко присваивали...

– Когда я его получила, по дороге Раневскую встретила. Она спросила (басом): "Что это ты такая веселая?". – "Да вот, – ответила, – Героя Соцтруда дали". Фаина Георгиевна вздохнула: "А! Мне-то до Гертруды не дожить" (смеется). Гертруда...

– Вы же еще лауреат Ленинской премии, выше которой в Союзе не было...

– О том, что на Ленинскую премию меня выдвинули, первый муж мне в Нью-Йорк написал, где я тогда пела. "Знаешь, – ответила, – даже не переживай, потому что все равно не дадут" – и вдруг дали.

– Ну вы же Лена, и премия Ленинская – все, по-моему, закономерно...

– Ну да! – именно потому и дали...

– Вы столько регалий имеете, столь­ко заслуг, а богатой вас сегодня назвать можно?

– Нет, и когда ге­неральный директор Михайловского театра господин Кех­ман у меня спрашивает: "Что это у те­бя всегда денег нет?", отвечаю: "Потому что никогда не воровала".

– Да и где можно было певице ук­расть?

– Вот именно, и украсть было нечего, и потом, раньше все деньги государст­ву я отдавала, о чем совершенно не жалею.

– Госконцерту не­бось все гонорары ос­тавляли?

– Да, просто мешками носила.

– Полмешочка при­прятать никогда не хотелось?

– Нет – мне все время казалось (я же дура), что это на больницы, на детские дома идет, и потом сама себе объяснение такое придумала: "Вот никогда Божий дар продавать не буду – Бог дал, а я ему отрабатываю", поэтому и не стра­дала.

– Думали, на детские дома, а шло на ракеты...

– Ракеты тоже неплохо – хуже, когда сыновья членов Политбюро в Африку на львов охотиться ездили.

– Серьезно? В советское время?

– Ну да, а потом еще одна вещь меня ранила... У нас же тогда зимой ни огурцов, ни помидоров никаких не было, и я, когда на банкеты во Дворец съездов приходила, всегда парочку помидорчиков в сумочку складывала и дочке своей несла, но очень тяжело это переживала.

– Кому рассказать? – сюрреализм ка­кой-то... Тогда многих выдающихся ваших коллег на Запад активно сманивали, анекдот даже ходил: "Что такое Малый театр? Это Большой театр после зарубежных гастролей"...

– И меня тоже сманивали, какие-то замки подарить предлагали, дворцы, но жить без России я не смогла бы и никогда бы ее не оставила. Когда дочка моя за границу уехала и счастливо там 15 лет обреталась, я удивлялась и страшно в душе возмущалась, хотя, конечно, никогда ничего ей не говорила, и вот они с мужем и моим внуком три года назад сюда, наконец, переехали.

– Поразительное поколение! Евгения Семеновна Мирошниченко сокрушалась: "Ах, почему я, ну ладно на Западе – в Москве не осталась?", а потом говорила мне: "Но я же с улицы на улицу переехать не могу, для меня это трагедия"... Вы когда-нибудь о том, что на Западе якорь не бросили, сожалели?

– Никогда, потому что больше нигде жить не смогла бы. Здесь по улице иду, вижу старуху и все про нее знаю, или мальчишку какого-то встречу, и мне уже ясно, из какой он семьи, что думает, куда путь держит, – мне все тут понятно!

– Вы с Рудольфом Нуреевым близко дружили – когда на Западе он остался, вам было его жаль или, наоборот, за него порадовались?

– А почему его надо было жалеть? – он поехал туда, где мог с балетмейстерами замечательными работать, в луч­­ших театрах мира танцевать. Нуреев был гениальный танцор, гениальный актер, хотя и от­вра­тительный, совершенно жуткий характер имел – вспыльчивый был, вздрюченный, просто сумас­шедший.

– Когда уже невоз­­­вращенцем он стал, вы с ним виделись?

– Да, конечно.

– Это страдающий был человек или благополучный, довольный?

– Да, Рудик страдал, но не из-за того, что из России уехал, а потому что связи оборвались, – ему очень хотелось знать, что у нас происходит.

– При этом в деньгах и в славе Нуреев купался?

– Да.

– И все это утраченной Родины ему не заменило, от ностальгии не излечило?

– Увы. Здесь ругали его, во всех грехах обвиняли, но он, между прочим, никаких интервью против Родины никогда не давал, о трудностях ее не говорил, и первый вопрос при встрече всегда у него был такой: "Лена, как там у нас?".

Я не забуду, как у него мама ослепла, которую он с тех пор, как уехал, не видел, и Рудик хотел ей операцию сделать. "Ты, – говорил мне, – такая в России великая, тебя там все любят: ну сходи, попроси, чтобы маму сюда отпустили, – ее про­оперируют, и она в Уфу вернется", и я в КГБ пошла – можешь себе представить? Меня генерал какой-то там встретил, я ему долго рассказывала, что в том, что мальчик уехал, мама не виновата, что нужно ненадолго ее отпустить. Дядька этот темнил все, темнил, а потом сказал: "Вы знаете, Елена Васильевна, я вам своими делами советую заниматься, петь, а остальное нам предоставьте. Надеюсь, что больше мы не увидимся"...

– Кошмар!

– Когда я по коридору обратно шла, дрожь меня била. Так ничего и не получилось – маму не отпустили, операцию не сделали, и потом, уже при Горбачеве, когда она умерла, Нурееву только на два дня приехать позволили. Он даже похоронить маму не смог, потому что на третий день остаться не дали.

– Вы и с Галиной Улановой, я знаю, дружили...

– Очень – я ее обожала, и она исключительно нежно ко мне относилась.

– Незаурядная личность была?

– Изумительная совершенно, и тоже не от мира сего: ходила по театру, как тень, – тихо-тихо. В Германии (не помню уже, в каком городе, – там Большой гастролировал) Галина Сергеевна приходила, одними губами, беззвучно, шептала: "Леночка, пойдемте в парке погуляем", и мы по дорожкам бродили. У меня даже фотографии очень красивые есть: мы на каких-то уток смотрим, которые там плавают... Уланова никогда о театре не говорила – только о природе, о литературе: о художниках мы с ней беседовали, о поэзии, которую она так любила.

– Папа часто вам пов­торял: "Никогда не будь примадонной – они все дуры"...

– Это правда.

– Отцовского наказа ослушаться не рискнули?

– Нет (улыбается), не получилось.

– Тем не менее иной раз в примадонну поиграть хочется?

– Ну, иногда случается, что нужно вид неприступный сделать, а так я тетка нормальная.

Тетка как рявкнет: "Ах ты бесстыжая баба! Люди годами в больницах от боли кричат, а ты шесть часов проорешься, и все пройдет..."

– Вы даже мысль своего отца осо­временили, когда воскликнули: "Сейчас собаке негде пописать – на каждом углу звезды: все великие и все дутые"...

– Знаешь, когда чего-то человеку не хватает, он имидж создавать начинает: ему что-то особенное надо надеть, нечто этакое сказать, головку повернуть со значением, причесаться так, чтобы все ахнули, а когда он состоялся, чего придумывать-то?

– Вам никогда поплакаться, посетовать на судьбу не хотелось?

– Такое желание один случай отбил. Я уже знаменита была, но место в спальном вагоне еще мне не полагалось и в купе ездила. Однажды по пути из Москвы в Питер попутчики стали о жизни меня расспрашивать, и я трудности описывать начала: дома бываю редко, с мужем и дочкой вижусь мало, перед каждым выходом на сцену переживаю, все время нервы, а рядом дядька с жуткими руками сидел. Я еще подумала: "Ой, какой страшный! – как же мы спать ляжем?", и вдруг он меня прервал: "Чего жалуешься? – а в каменоломнях, как я, работать не хочешь?".

Это наука на всю жизнь была, и еще один урок я получила, когда мне уже всякие награды и премии дали... Меня к Четвертому управлению Минздрава на Сивцевом Вражке тогда прикрепили, а у меня с шести лет дикие мигрени были, адские! С голодухи, как я понимаю...

– Они хоть прошли?

– В 50 как рукой сняло, и все благодаря истории, которую и хочу рассказать. При­шла, значит, здоровущая бабища в палату, которая уколы делала...

– ...с большим шприцем небось...

– ...я причитаю: "Ой! Такие боли! Никогда ничего плохого людям не делала – за что ты, Господь, меня так наказываешь?", а эта тетка как рявкнет (басом): "Ах ты бесстыжая баба! (Я с дивана чуть не упала. – Е. О.). Скажи: "Господи, спасибо, что только это", и всегда, когда тебе плохо, когда что-то нехорошее с тобой случается, эти слова повторяй – в любой момент может быть еще хуже. Люди годами в больницах от боли кричат, а ты шесть часов про­орешься, и все пройдет". Стала я так говорить, и мигрень за год прошла.

– Когда вы, потрясающим голосом обладающая и в искусстве все понимающая, по телевизору на распиаренных фанерных звезд смотрите, какие у вас возникают мысли?

– Да никаких, в общем-то (смеется).

– Хороший ответ...

– И так все понятно.

– Вы упомянули, что Мария Каллас потеряла голос, когда миллиардер Онассис на Жаклин Кеннеди женился, а у вас были моменты, когда голос вдруг уходил?

– Нет, было другое – я плохо пела, когда в Альгиса влюбилась и с первым мужем разводилась, когда Ленка ушла. Для меня это была трагедия, и, конечно, на голосе сразу все отразилось.

– Будучи в зените славы, вы с велосипеда упали и прак­тически на пять лет зрение потеряли...

– Да, почти ничего не видела – ножкой пол щупала. Альгис за ручку меня водил и говорил: "Осторожно, ступенька!".

– Как же вы восстанавливались?

– Никак. Сложность состояла в том, что наизусть ничего никогда не знала – всегда подсказки себе на бумажках писала, всюду приколотых, и вот буквы становились все больше и больше, до двух сантиметров дошли, но это не помогало...

– А как же по сцене темной ходить?

– Ну, это еще ничего – самое главное, что я дирижера не видела. Вот это была радость, потому что не я под них пела, а они под меня подстраивались, – я говорила: не вижу!

Зрение мне испанский доктор Барракер, замечательный врач-офтальмолог, вернул. Две операции он мне сделал: одну в понедельник, вторую в субботу, и через неделю я вдруг не просто какую-то тень увидела, а птичку, перышки серенькие и беленькие, рисунки на них: почему-то это мне очень запомнилось. Я в счастье была – ходила и, как маленькая, надписи вдали все читала. Знаешь, как дети, когда начинают буквы учить, вывески, объявления все читают? – вот и я детство свое вспоминала, улицы, из окна троллейбуса когда-то увиденные.

– Несколько лет назад квартиру у вас обокрали...

– Ой, это черная полоса в жизни была. Сначала дачу обчистили, затем я руку сломала, Альгис тяжело заболел... После этого угнали машину, обокрали квартиру...

– ...Боже!..

– ...а потом умер Альгис – все это в один год случилось, но я Боженьке экзамен на пятерку сдала. Когда обокрали квартиру, я

подумала, что, если бы это, допустим, у соседки произошло, посочувствовала бы ей: "Ой, бедная тетя Маня!", и себе я сказала: "Бедная ты, Леночка! – у тебя это было, а теперь кого-то еще будет радовать".

– Много вынесли?

– Да все, что можно было (смеется).

– С войны, я знаю, у вас талисман есть – какой?

– Маленький собачонок Бобка – когда мама еще беременная была, она его мне купила. Бобка очень хорошенький был, мохнатенький такой – это была моя единственная во время войны игрушка, и когда более-менее деньги появились (это уже во взрослом состоянии случилось), я стала отовсюду игрушки тащить. На этой почве у меня псих: не могу мимо магазина пройти, чтобы еще одну не купить, причем обязательно что-то в этой игрушке должно быть хорошее, я это "с выражением на лице" называю. Когда мягким зверьем по уши завалилась, два громадных полиэтиленовых мешка взяла, туда все сложила и в детский дом отнесла, прямо по дороге на дачу его нашла. Прихожу, ребятишки спят... "Разбудите их, – воспитателей попросила, – сама им хочу отдать".

Мальчишки все самые большие игрушки забрали, а вот девчонки – маленькие, и когда во второй детский дом я пришла, тоже по дороге на дачу расположенный, то же самое произошло: почему так, интересно?

– Я никогда наши ночные ресторанные посиделки с вами, а также с Виктором Степановичем Черномырдиным, Зурабом Соткилавой и Маквалой Касрашвили не забуду – это в Киеве после блестящего вашего концерта было, и я поразился тогда, с каким мастерством вы анекдоты рассказываете...

– Ой, я их обожаю!

– Можете сейчас какой-нибудь из последних вам полюбившихся вспом­нить?

– Не, у меня все неприличные, но я люблю, чтобы они с изюминкой были и при этом не пошлые.

– Вы собачек, я знаю, любите...

– О да! – у меня настоящее собачье царство: сейчас четыре той-пуделя живут, а была еще большая пуделиха одна, но не­сколько лет назад умерла. Мне ее в Новосибирске на концерте, где я О Mio Babbino Caro с ля-бемолями пела, в корзинке с цветами подарили, и когда очередной ля-бемоль я брала, чуть эту корзинку не уронила, потому что оттуда вдруг "аха-а-а" послышалось. Там маленькая собачулька сидела – мы ее Дашкой назвали, и она очень много лет в любви прожила и в счастье.

Очень смешная история с ней приклю­чи­лась... Из Новосибирска мы в Алма-Ату поехали, там меня в шикарный отель для всяких бонз поселили, и, конечно, Дашка на красивый ковер небесного цвета написала. Я все утро его терла, терла – отмыть не могла, Альгис проснулся, тоже тер, тер, тер, а потом уборщица вошла и руками всплеснула: "Да что вы стараетесь-то? – лет пять уже этому пятну" – мы так смеялись.

– Это правда, что у одной из ваших собачек даже пропуск в Большой театр был?

– Ничего подобного. Я должна была в Мадриде в Королевской опере "Пиковую даму" с Доминго петь: приехала туда с Кармен – старшую девочку так зовут, а вахтер не пускает. "Но это же как ребенок мой, я не могу собаку оставить, она будет плакать, – говорю. – Мне что, усыплять ее? Что за дурость такая? Либо я с ней ходить буду, либо контракт разорву и уеду". Наконец, пустили меня, но строго-настрого предупредили: "На завтра бебиситтера ищите, пожалуйста".

Все пять часов, пока репетиция шла, Кармен в шубке тихохонько у меня просидела, голову положив на лапки. Режиссер поинтересовался: "А что это она такая спокойная?", а я в ответ: "Она с детства привыкла. Когда у меня концерт, в кресло ее в кулисах сажаю, и там она слушает". – "И не прибежит к вам?". – "Нет". – "А может Графиня в Летний сад выйти с собачкой?". – "Да запросто", – говорю, и на следующий день пропуск в Королевскую оперу мне выписали, где было "Елена Образцова" указано, и второй пропуск протягивают. "А это что?" – удивилась. Смотрю, а там: "Кармен Образцова, артистка" – очень смешно было.

– Роды у Кармен, говорят, вы принимали лично...

– Да, и это страшно было – неандертальцем себя чувствовала, потому что не знала, чего куда тащить, где хватать, к тому же после родов что-то еще выскочило... Думаю: то ли обратно запихнуть, то ли вытаскивать – в общем, по наитию все это делала.

– Сколько щеночков на свет появилось?

– Тогда Мюзетта одна родилась, а вот она пятерых ребятишек уже принесла. У нее супруг очень красивый был мальчик – белый пудель (мои-то предыдущие все черненькие). Дома его звали Павлик, а вообще-то он фон-бон Караян и еще что-то – голубых, одним словом, кровей. У Мюзеттки я тоже роды принимала – ее сынок Мишель теперь мой возлюбленный, а потом он любовью с бабушкой занимался и с мамой.

– Сплошной инцест...

– Ужас! Парнишка у нас такой, но мне сказали, что у собачек только с братьями и сестрами любовью заниматься нельзя.

– Слава Богу!

– Не говори! (Смеется).

Сначала умереть я хочу, а потом уже петь закончить, а может, бог даст еще на небесах, на том свете немножко попеть

– Монтсеррат Кабалье до сих пор на сцену выходит, правда, слово "выходит" в данном случае не очень уместно – как вы считаете, это правильно?

– Думаю, что для музыки этого делать не надо, но для певицы... Так сложно сцену оставить... Я, например, тоже до сих пор выхожу, а ведь мне уже 75 лет.

– А кто даст?

– Тем не менее еще пою, и прилично. Недавно концерт в Малом зале консерватории у меня был: вот какую-то энергию Боженька дал – как молодая, пела. Новую программу Листа исполнила, французскую музыку мою любимую, но вот так, с огромным трудом, на трость или руку опираясь, выходить и петь плохо я бы, наверное, все-таки не решилась.

– На сцене Большого появиться сегодня еще можете?

– А я до сих пор "Пиковую даму" пою, и не только в Большом и Михайловском театрах, а по всему миру – сейчас вот опять "Пиковая" у меня будет.

– С возрастом голос хуже становится?

– Да, безусловно – менее ярким по окраске, меньше обертонов имеет, да и просто слабеет. Надо еще знать, как уходить: какую музыку можно петь, а какую не надо.

– Примеров, когда с возрастом голос лучше становился, вы не знали?

– Увы.

– Науке эти случаи...

– ...(вместе) неизвестны...

– Вы до сих пор по не­ско­льку часов в день репетируете...

– Да, это правда – недавно вот спеть в Большом оперу "Руслан и Людмила" пыталась, так репетировали по шесть часов: три утром и три вечером.

– Это же физическая нагрузка какая...

– Безумная!

– И вы, стоя на ногах, вы­держиваете?

– Сейчас, в моем возрасте, это очень тяжело, я даже потом попросила, чтобы только утром или только вечером оставили, а в "Ла Скала" мы, когда молодые были, по девять часов репетировали: с девяти до 12-ти, потом с трех до шести и с девяти до полуночи. Зато дирижер мне не нужен был – друг друга мы хорошо знали и чувствовали, и певцы одной семьей были, одним организмом.

– "О чем вы мечтаете?" – спросили у вас журналисты. "Сначала умереть, а потом перестать петь", – ответили вы...

– По-прежнему так хочу – сначала умереть, а потом уже петь закончить, а может, Бог даст еще на небесах, на том свете не­множко попеть.

– В то, что тот свет есть, верите?

– Я абсолютно в этом убеждена!

– Лучше нету того света...

– Я даже придумала, что такое для меня ад и рай – в том мире, куда люди уходят, наши души, мне кажется, станут прозрачными, друг про друга все будут знать все, и если человек светлым и добрым был, там ему будет уготован рай, а если подонком был и поганцем, ждет его ад.

– Мне с вами так хорошо было, что расставаться не хочется...

– И мне с тобой...

– Попрошу-ка я вас напоследок экспромтом что-нибудь спеть...

– Вот уж не ожидала (смеется). Правда, да? Не знаю, смогу ли сегодня, но можно попробовать (поет):

На улице дождик Землю поливает. Землю поливает, Брат сестру качает. Ой, люшеньки-люли, Брат сестру качает... Вырастешь большая, Отдадут тя замуж. Отдадут тя замуж В деревню чужую... Ну вот...

– Как грустно...

– А можно и так (на итальянском поет): "Vorrei baciare i tuoi capelli neri" – "Я хотела бы целовать твои волосы черные..."!

– Браво, Елена Васильевна, браво!